Дэвид резко отстранился и, даже не посмотрев на девушку, вышел вон из коттеджа: Николь остекленевшими глазами следила за его спиной сквозь прозрачные стены дома, чувствуя, как в ее тело возвращается жизнь. Мужчина даже не потрудился закрыть дверь: он знал, что в этом не было нужды – Николь, обретя контроль над собственным телом, все еще оставалась связанной. Связанной самыми прочными цепями, которые только могла придумать вселенная – оковами знания. Знания о том, к каким последствиям приведут ее действия; о том, какой ценой обернется ее оплошность.
Дэвид пошел к причалу и, остановившись у самой воды, смотрел вдаль на окрашенное в закатные краски небо: девушка смотрела ему вслед, чувствуя, как горлу подступают рыдания. Что это: жалость к себе, скорбь по тете, безысходность? Девушка слезла со стула и, сделав буквально пару шагов, осела на пол: уперевшись лбом в обитую кожей спинку дивана, Николь начала глубоко дышать в отчаянной попытке избавиться от подступающего к горлу кома. Ее живот сдавливало спазмами, грудь разрывалась от ноющей боли, а в голове царила настоящая какофония. Одинокий тихий всхлип все же пробился наружу, и девушка прижала ладонь ко рту, не давая сбежать остальным. Сейчас не время. Не время жалеть себя или скорбеть; не время поддаваться отчаянию и вешать нос. Разум подсказывал девушке, что она уже ничем не сможет помочь тете; что то, что произошло, уже не изменить, как бы она того ни хотела. Своими слезами Николь не могла помочь никому. Она понимала это, но ничего с собой поделать не могла. Она понимала, что рыданиями она не выказывала почести ушедшей из ее жизни тете; что она лишь жалела и мучила саму себя: где бы Эбигейл Прайс ни находилась, ей там наверняка было лучше, чем Николь. А даже если и нет, даже если загробной жизни и вовсе не существовало, это все равно не меняло того, что тем, кто остался жить, всегда труднее.
Умирать легко, жить дальше – вот что действительно сложно. И страданиями и переживаниями по поводу умерших люди лишь все усложняли: будто в каждом человеке жил маленький мазохист, который нарочно подкладывал дрова в уже потухающий костер. Станет ли волк скорбеть по погибшему товарищу? Возможно. Но станет ли его печаль всепоглощающей, станет ли животное губить себя, жалеть себя, в ущерб собственной жизни? Вряд ли. Лучшее, чем можно отплатить действительно близким тебе людям, – идти дальше. Идти, тем самым показывая, что жертва, силы, вложенные в тебя, были не напрасны. Идти, не позволяя смерти ближнего отметить и очернить твою собственную жизнь. Разумно – да, выполнимо – ничего подобного. К сожалению, вместе с разумом людям подарили и способность глубже чувствовать. А самое смешное, что сложнее, чем разбудить свои чувства, было только заставить их заснуть снова. Они сильнее разума, сильнее здравого смысла, сильнее всего, что только можно себе представить. А те, кто думал иначе – просто счастливчики, которым не довелось испытать ничего подобного. Если бы разум был сильнее, Николь сейчас бы не корчилась на полу в немых рыданиях; она бы сейчас не вспоминала запах тетиных духов, и аромат масла, который она втирала в свои волосы каждый вечер. Девушка не корила бы себя за то, что все ее объятия и поцелуи, которыми они обменивались с тетей при встрече или прощании, были дежурными; не мечтала бы о том, чтобы вновь обнять ее, вдохнуть родной запах и никогда не отпускать… Эбигейл Прайс больше не войдет ни в одну дверь, больше не позовет Николь к столу, больше не станет отчитывать ее, больше не станет расчесывать ее волосы… Николь не увидит ее улыбки, не попросит прощения и не скажет о том, как сильно она ее любит. Да и вообще, когда в последний раз она это говорила? Почему она, однажды потеряв родителей, продолжила потребительски относиться к родным? Почему она воспринимала их как данность? Она, которая, как никто, должна была понимать, какое сокровище являет собой семья?!
Раньше скорбь Николь была светлой, но теперь и туда пробрался мрак. Она не просто не ценила того, что имела. Она сама, своими руками уничтожила все, что у нее было. Она убийца. Так достойна ли она идти дальше? Достойна ли она продолжать жить, будет ли это благодарностью за потраченные тетей годы? Может, Николь-то как раз и следовало умереть от горя? Разве хотела бы Эбигейл Прайс, чтобы ее убийца продолжала жить полной жизнью?
Внезапно Николь осенило: а ведь это был выход! Дэвид предложил ей три варианта, ни один из которых не был как удобным, так и справедливым, так почему бы не выбрать четвертый? Все же было очевидно, ясно как день и ночь – Николь не заслуживала жить, а Зомби – умирать, так почему бы не убить двух зайцев сразу? По сути, девушке и не нужно сбегать, ей лишь необходимо успеть предупредить Зомби об опасности, а там – будь что будет. Пусть Дэвид убьет ее, плевать! Но зато шансы хоть как-то уравняются. И, кто знает, может, Арчеру даже удастся выиграть?
Вытерев слезы, девушка медленно поднялась на ноги. Теперь, когда ее мозг получил новую порцию работы, жалеть себя Николь было некогда: она скоро умрет, выплатит долг, и все будет кончено. Главное, успеть: первое – предупредить Зомби, второе – провести Демона. Последнее было куда сложнее, если учесть, что ее мысли больше ей не принадлежали: уважал Дэвид ее или нет, но если он почувствует, что она врет, он тут же залезет к ней в голову, и тогда – все, конец. Следовательно, оставалось только одно: не давать повода усомниться в себе.
- Кажется, ты готова дать ответ? – Николь вздрогнула, услышав за спиной знакомый сухой голос. Черт! Она не рассчитывала, что спектакль начнется так быстро!
- Мой паспорт у него, – девушка, пересиливая себя, повернулась к Дэвиду лицом: вряд ли он проникнется доверием к человеку, который не смотрит ему в глаза. – Как, по-твоему, я вернусь в Россию, если паспорт Вороновой Вероники Андреевны…
- У меня, – мужчина пристально всматривался в лицо Николь, и та призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не запаниковать. Неизвестно, что же Дэвид прочитал у нее на лбу, но что бы это ни было, его это удовлетворило. – Монро сдал ваше логово, помнишь? Я вычистил его. Твой паспорт у меня. Итак, стало быть, у нас с тобой мир?