Наконец лифт остановился, двери открылись, и Никки молниеносно выскочила в коридор. Причина у такой спешки была, и весьма весомая: пару дней назад одна из девушек, россиянка, попыталась придержать двери лифта, чтобы другая замешкавшаяся особа успела прошмыгнуть внутрь… Хорошая новость: россиянка избавилась от своего браслета; плохая новость – она избавилась и от руки, увенчанной этим самым браслетом. Так что теперь лифт у всех новичков ассоциировался исключительно с мясорубкой и внушал больший ужас, чем перспектива остаться на Эстасе до конца жизни. Последнее, кстати, массу, казалось, вообще не волновало. Николь подозревала, что остальные похищенные просто еще не поняли, что именно произошло неделю назад; видимо, до них еще не дошло, что их стажировка стала пожизненной. Сама же девушка с каждым днем чувствовала себя лучше. Как ни странно, но находясь в плену у инопланетян, работая на них и живя в комнатке, которая по размеру была больше похожа на ванную, Никки чувствовала себя куда свободнее, чем на «Заре». Да, ей приходилось круглосуточно носить маску другого человека; да, ей каждый раз приходилось делать над собой усилие, чтобы не выдать своих истинных чувств, но зато она впервые за последние годы делала то, что она сама считала нужным; она, а не кто-то другой, сверху. В каком-то смысле Воронова оказалась права: они очутились так далеко от дома, что даже Крыша теперь не мог до них добраться. Дергать за ниточки было некому, и, пусть это было нелегко, теперь Николь училась ходить, жить, думать самостоятельно – приятное ощущение. Правда, оно было бы еще приятнее, если бы не парочка «но»: во-первых, письмо с подробным описанием миссии девушки осталось лежать в чемодане с биркой «Адель Дюваль», и можно было только гадать, когда его обнаружат инопланетные ищейки. Николь не сомневалась, что все вещи землянок пройдут через множество рук или железных клешней роботов, а потому это был лишь вопрос времени, когда пришельцы поймут, кого они пустили к себе домой. Во-вторых, Воронова. Никки должна была найти ее. Девушка сама не знала, откуда в ней взялась такая решимость, ведь отношения с «пираткой» у них не заладились с самого начала, но, тем не менее, Вероника была и оставалась в списке приоритетных задач. И, наконец, в-третьих, из-за всего этого хаоса, который в народе называли жизнью, Николь почти было забыла, из-за чего она согласилась на это задание. Нет, дело было не в том, что она хотела вернуть себе память: за последнюю неделю в ней ничего не проснулось, что, возможно, было и к лучшему. Вирус – вот, что не давало девушке покоя. Николь не могла знать наверняка, была ли смертоносная болезнь выдумкой Крыши или нет, но пока существовала вероятность того, что эта часть легенды правдива, девушка просто не могла вычеркнуть это задание из списка приоритетов. Будь у нее письмо с описанием миссии, все было бы проще… Определенность, вот чего не хватало Никки. Пусть она была более подкованной, чем ее товарищи по несчастью, она тоже находилась в подвешенном состоянии: она послушно играла роль серой, однако, время шло, нужно было действовать, но без достаточного количества информации это было неосуществимо. Николь общалась с другими серыми, но от тех толку было мало: как ни печально, но со временем похищенные земляне в полной мере начинали соответствовать своему статусу и названию. Масса, бессловесные рабы – вот кем, по сути, были серые. И, как ни парадоксально, причиной подобной метаморфозы была не жестокость и даже не страх: в какой-то момент, видимо, в тот самый, когда умирала надежда, люди переставали думать; переставали чувствовать и, единственное, что отличало их от тех же дроидов-уборщиков, это то, что у людей срок эксплуатации был несколько короче. Конечно, были среди похищенных и живчики, но то – единицы, меркнувшие в толпе. Анна Стивенс была как раз из такой категории: казалось, ничто не могло омрачить ее дух. Она продолжала совать свой нос во все дела, о которых только могла разнюхать, и делала она это с неоспоримым профессионализмом. Но ее усердие пока не приносило плодов: из камня воды не выжмешь, как ни старайся. Потому, у Николь оставался последний источник информации, который, с одной стороны, был ценнее всех остальных, вместе взятых, но с другой, изливался в угодном ему одному направлении, ибо разговаривать он мог лишь сам с собой – одно из условий его заключения.
- Привет, – Николь вздрогнула, проходя мимо первой и единственной обитаемой камеры тюремного отсека. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что ее подопечный мог чувствовать ее присутствие. Буквально. Камера была стеклянной, но Никки знала, что стекло просвечивало только с одной стороны, в то время как изнутри камера была зеркальной. И звуконепроницаемой. Тем не менее, заключенный всегда безошибочно угадывал момент, когда в его обиталище приходила гостья; первый человек за последние несколько лет, по его признанию. До того, как Николь взяла этот участок, единственной компанией пленника был дроид, запрограммированный исключительно на сканирование системы безопасности и выдаче пайка. Теперь все эти функции выполняла Никки, на что у нее, в общей сложности, уходило минут двадцать: разогреть пакет в устройстве, типа микроволновки, и нажимать на кнопочку сканирования каждые два часа. Все остальное время девушка просто сидела у стеночки, слушая рассказы заключенного, которых у последнего скопилось предостаточно. Беда была в том, что не все истории были по теме, нужной Николь; точнее, они были совсем не по теме. За последнюю неделю девушке удалось узнать о том, что ее подопечный явно страдал (хотя, в его случае, наслаждался) манией величия, был профессиональным бабником (что на Эстасе было плюсом; на этой планете, в принципе, не было такого понятия, как «бабник», все принадлежали друг другу, в серьезные отношения вступали единицы, и те – по расчету), и что его начальство представляло собой, цитата, «сборище тупых говнюков», и вот здесь, пожалуй, Николь могла его понять, как и почти каждый подневольный человек. Девушке нравилось слушать заключенного, хоть сам он ей не очень импонировал: она ему сочувствовала, но не более того. Однако какими бы увлекательными ни были его истории, они не несли в себе ценной для шпионки информации. Потому Николь, освоившись на новом рабочем месте, планировала проводить время куда более продуктивно – начать вылазки в другие отсеки, например, но и тут ее подстерегал облом: система не выпускала ее из блока до тех пор, пока длился ее рабочий день. Ну, или рабочая ночь, так как серые работали по ночам, чтобы не мозолить глаза «элите», то есть хранителям.
- Привет, – ответила девушка, хоть и понимала, что заключенный ничего не услышит. Чисто теоретически, она могла попытаться отключить звукоизоляцию (она знала, где находилась панель управления), но предпочитала этого не делать: пленник, несмотря на его дружелюбный настрой, пугал ее. Как бы доброжелательно он ни говорил, как бы спокойно он себя ни вел, Николь понимала, что просто так человека не стали бы заковывать в железную маску. Тяжелая, железная клетка почти не позволяла разглядеть ни миллиметра лица заключенного: в ней не было прорезей ни для глаз, ни для носа, только для рта, да и та позволяла есть исключительно через соломинку. Николь так и прозвала своего подопечного – Маска, ибо ни в одной из своих историй пленник, к сожалению, не упоминал ни своего имени, ни своего преступления. К сожалению, не потому, что его имя могло что-то сказать шпионке, а потому что, безымянный и угнетенный, он являл собой скорее образ жертвы, а не преступника, и, каждый раз глядя на него, Никки испытывала, в первую очередь, жалость и только потом – ужас: жалость оттого, что она не могла представить какого это, жить в постоянной тьме; как он мог дышать в своем скафандре; ужас от того, что ей было страшно подумать о том, что этот парень мог совершить, чтобы понести такое наказание.