Девушка уронила голову на пол, ее рука безвольно упала следом. Сквозь красную дымку она видела, как тяжелые сапоги Малика приблизились к камню; как мужчина присел и собственной рукой, не прибегая к помощи способностей, поднял его. Николь не могла разобрать выражение лица хранителя – перед глазами начали плавать какие-то черные пятна. Из последних сил борясь с подступающей дремотой, девушка продолжала наблюдать за Маликом, который вновь обратил свои глаза-дыры на нее. И, впервые за все время, Николь увидела, что в них вдруг промелькнуло что-то человеческое; хотя, возможно, это лишь воображение сыграло с ней злую шутку. Возможно, она уже давным-давно умерла, и то, что она видела, было нереально. И Малик вовсе не бросился обратно, и не упал перед ней на колени в лужу ее же крови; и в его глазах вовсе не было ужаса от осознания собственной ошибки; и это не его голос звучал в ее голове, отчаянным шепотом повторяя одно и то же слово, точно какое-то заклинание. Одно слово, но, на этот раз, шесть букв. Одно-единственное слово: «Николь».
====== Глава 49 Красавица и Чудовище ======
Она умерла. Это – единственное объяснение.
Николь, разлепив веки, вновь уперлась глазами тончайшую светлую ткань балдахина: натянутая под потолком, она спускалась вниз, к самому подножью кровати, отчего создавалось впечатление, будто Николь лежала на облаке, окруженном мягкой белой дымкой. Раму, на которой крепилась ткань, поддерживали две изогнутые опоры, выраставшие из подножья и изголовья колыбели: они были деревянными, с искусно выполненной резьбой. Высокое изголовье кровати было обтянуто мягкой тканью и заканчивалось декоративным завитком, изображавшим хитросплетение зарослей розовых кустов – тонкие стебельки, переплетенные в замысловатом узоре и украшенные небольшими цветками. Мебель, выполненная из дерева, была тонирована под бронзу; ткань же была белоснежно-белой, мягкой и почти невесомой. Кровать, действительно, напоминала самое настоящее облако, обрамленное золотой каймой.
Разумеется, Николь не сразу оценила всю эту красоту. Когда она пришла в себя в первый раз, она едва ли могла разглядеть хоть что-то: ее глаза все еще были подернуты какой-то мутной пленкой и отказывались работать. Второй раз стало легче, конечно, но не намного: девушка поняла, что была не в состоянии даже слегка повернуть голову, пошевелить хотя бы мизинчиком; все, что ей оставалось – тупо пялиться в балдахин, путь и небывалой красоты. Остальные вспышки сознания слились в один мутный комок воспоминаний, которые практически полностью зеркалили друг друга: та же ткань, та же комната; разница была лишь в том, что с каждым разом Николь обретала все больший контроль над своим телом. Сейчас, например, она могла спокойно вертеть головой, не опасаясь тянущей боли в шее; могла поднять руки и ноги. Правда, вставать она не пыталась. Что-то внутри подсказывало ей, что к этому она еще не была готова.
Обездвиженная, Николь могла посвятить всю себя беспокойным думам, которые никогда не заставляли себя ждать: стоило девушке прийти в себя, как сомнения, одно за другим, стучались в ее голову и, не дожидаясь приглашения, врывались внутрь, неся с собой хаос и смятение. Девушка смутно помнила то, что произошло между ней и Маликом; помнила, как потерпела сокрушительное фиаско из-за собственной мягкотелости и глупости; помнила, что умирала. Неудивительно, что первой ее мыслью было то, что она попала-таки в рай: спокойствие, нега, безмятежность. Но, благодаря все тем же сомнениям, Никки почти сразу отмела эту версию: во-первых, девушка была уверена, что в рай ей дорога заказана, ибо даже то малое время, что она себя помнила –последние три года – она косячила так, что ей впору было бы иметь именной котелок в самом пекле преисподней; во-вторых, если все же произошло чудо, и она попала в рай, то почему же ничего не происходило? Почему она не пошла дальше? Почему она застряла, буквально застряла, на каком-то островке, окруженная только тишиной и неизвестностью? Где были ангелы с лирами, сладкоголосое пение и остальные счастливчики, которые коротали бесконечность на соседних облаках? Нет, где бы Николь ни находилась, это точно был не рай. Нет, это, определенно, был ад; ад в раю, где девушка осталась один-на-один со своими воспоминаниями, сомнениями и сожалениями.
Вздохнув, Николь прикрыла глаза и отдалась на власть своим ощущениям: отключив голову, она просто наслаждалась мягкостью и шелковистостью ткани, которая ласкала ее кожу; наслаждалась приятным запахом, что витал в воздухе: Никки не могла понять, какой именно это был аромат, но ей определенно нравилось его вдыхать. Лежа вот так, с закрытыми глазами, девушка вполне могла себя представить на Земле, в своей кровати, в своем доме. Именно там, а не в комнате на «Заре», что было странно, ведь Николь не могла помнить свой настоящий дом: сначала она жила в больнице, потом в студенческом общежитии, потом в психбольнице и, наконец, на военной базе, которая, по сути, была миксом из всех предыдущих ее обиталищ. «Облако» же было иным, уютным и домашним, и путь Никки и не помнила свое бытие Николь Кларк, она была уверена, что лежа у себя дома, она чувствовала себя точно так же, как она чувствовала себя сейчас. Еще один парадокс: после всех ее злоключений, которые и привели ее на Эстас, она наконец-то нашла место, которое более всего напоминало ей о доме. Одна, на вражеской планете, Николь так и не обрела свои воспоминания, зато нашла место, где была бы не прочь остаться. Знать бы только, где, собственно говоря, она находилась…
Ее ноги опустились на прохладный пол: непередаваемые ощущения. Николь не могла вспомнить, когда в последний раз она вообще вставала и, тем более, когда она ступала по твердому, не железному полу. Невероятно.
Теперь девушка абсолютно точно знала, что по-прежнему находилась на Эстасе: трудно было и дальше пребывать в блаженном незнании и слепой вере в окончание своего земного пути, когда к тебе начал наведываться робот, трижды в день сканировавший твое тело на наличие повреждений. Это был не просто медицинский дроид – небольшой, на колесиках, с ограниченным диапазоном функций – это был человекоподобный механизм, который каждый раз здоровался, желал приятного дня и мог поддерживать разговор на любом из известных Николь языке. Этот же робот приносил девушке еду, помогал с гигиеническими процедурами, но наотрез отказывался отвечать на вопросы относительно того, где Никки находилась и почему; что произошло с того момента, как ее практически убили; и сколько, собственно говоря, с тех пор прошло времени.
- Эдди, – Николь повернула голову к своей личной «робо-няньке», – почему тебя зовут «Эдди»?
Ее давно интересовал этот вопрос: это имя было, во-первых, чересчур человеческим; во-вторых, земным и человеческим. Возможно, Никки спросила бы об этом раньше, но ее мучили некоторые мысли: если этот робот был настолько человечным, вдруг он мог обладать и каким-то эмоциональным диапазоном. Глупо, конечно – бояться обидеть робота, но, с другой стороны, он был ее единственной компанией, и она не могла его потерять.
Поначалу он ее пугал: глядя на него, Николь сразу вспоминала фильмы про Терминатора: Эдди выглядел как металлический скелет, вот только в человеческую кожу его не стали заворачивать; но сейчас, когда девушка поняла, что этот конкретный терминатор убивать ее не собирался, она уже перестала шарахаться от его зеленых светящихся глаз; перестала его бояться.
- Создатель назвал меня так, – ровным, металлическим голосом, чеканя каждый слог, ответил тот, сгибая и разгибая руку подопечной, проверяя ту на функциональность.
- И кто же он? Твой создатель, – Николь тупо наблюдала за тем, как металлические пальцы ощупывали и сканировали ее собственные – процедура, которую Эдди проводил каждый день.