- П-пусти, – прошипела в ответ та. Мужчина, навалившись на нее всем телом, прижимал ее к стене-экрану: Никки чувствовала, как волоски на ее теле встали дыбом от соседства с силовым полем.
- Открой уже глаза, – устало прошептал Малик ей в волосы: его щетина колола ее щеку, его нос зарывался ей в волосы. Он был так близко, что Николь чувствовала запах его тела, ощущала на себе его жар, и к собственному изумлению осознала, что ее собственное тело реагировало на эту близость. Ее пульс участился, дыхание сбилось, и причиной тому была вовсе не рука мутанта на ее шее. Он ее не душил. Черт возьми, он ее не душил, но почему она задыхалась? Откуда эта предательская дрожь в коленях, откуда это тянущее чувство в ее животе, от которого девушку-таки ломало пополам?! – Открой глаза и увидь же ты, наконец, что ты выбрала не ту сторону! Когда-то я уже говорил тебе это и скажу сейчас: я не враг тебе, Николь Этель Кларк. Сколько еще раз мне придется гореть заживо, чтобы до тебя дошло?
- Ты чуть не убил меня, – слабым голосом напомнила Николь. – Дважды.
- Я все исправил, – прорычал ей в губы тот. Девушка кожей ощущала бушующую энергию хранителя. В нем была ярость. Боль. Смятение…. Желание? Так, стоп! Он что, хотел ее? Нет, этого…
- А ты сомневалась? – хмыкнул Малик и коснулся губами ее уха. Николь вздрогнула и с шумом втянула в себя воздух. – Стал бы я тебя терпеть, будь это не так?
- Ты меня пугаешь.
- Хорошо, – удовлетворенно шептал Малик, прокладывая дорожку из поцелуев от виска девушки до уголка ее губ. – Потому что меня стоит бояться.
Его губы обжигали. Там, где его рука касалась ее шеи, кожа Николь пылала огнем. Девушка уже не прижималась к экрану, она всем телом льнула к хранителю; телом, которое было ей неподвластно. Что она делала? Почему она это делала? Она же ненавидела его!
- Ненависть – это тоже хорошо, – внезапно ноги девушки оторвались от пола. Не успела Николь опомниться, как ее бросили на постель, ту самую, манящую и шелковую, и придавили сверху. – Ненависть – очень сильное чувство.
Девушка обеими руками уперлась в огненную грудь мужчины (которая, на секундочку, уже не была скрыта под халатом), и попыталась оттолкнуть его. Тот, с хриплым смехом, слегка отстранился, продолжая нависать сверху. «Ты попалась», читалось в его взгляде, «И на этот раз я не дам тебе уйти».
- Не надо, – противореча собственному телу, взмолилась девушка. Ее грудь тяжело вздымалась, кожа горела, как в лихорадке, а в низу живота тянуло так, что Николь была готова расплакаться: что с ней происходило?! Монстр, ненавистью к которому она дышала последние несколько месяцев своей жизни, удобно расположился между ее ног, вдавливая ее в прохладную простыню, и она ему это позволяла! Нет, не просто позволяла: ей это нравилось. На том диком животном уровне Николь хотела, чтобы он продолжал. Ее тело предательски льнуло навстречу мутанту, узнавая движения самого первобытного из всех танцев. – Я не…
Малик заткнул девушку поцелуем. Но если прежние его ласки были, скорее, обещанием, настойчивым приглашением, плавно перераставшим в нечто большее, то поцелуй был требованием. Мужчина впивался в губы Николь, словно обессиливший от жажды путник прикладывался к фляге со спасительной влагой; он пил так, будто ему всегда будет мало; так, будто бы это были последние минуты его жизни. Жадный, ненасытный, требовательный, хранитель подчинил рот девушке себе, раз за разом вторгаясь в него языком так яростно, будто хотел поставить на Николь клеймо: она была его, его и ничья больше.
Она отвечала на его поцелуй. В шоке от самой себя, Николь льнула навстречу мужчине, принимая его в себя и требуя больше. Вся злость, все отчаянье и весь страх последних дней – все это нахлынуло в потоке всепоглощающей страсти, накрыв девушку с головой. Она чувствовала, как с каждой секундой Малик распалялся все больше; чувствовала, как напряжено его тело, вдавливавшее ее в кровать; чувствовала, как его требовательные ладони проникли под ее рубашку и теперь исследовали каждый миллиметр ее кожи. Малик рычал. Низкие, гортанные звуки постоянно срывались с его губ в перерывах между поцелуями, возбуждая девушку еще сильнее. Он был животным. Он был пантерой, а она – его дичью. Он вгрызался в нее все глубже, он был абсолютно ненасытен. И Николь это нравилось. Ей надоело быть сильной и всезнающей; ей надоело что-то решать. Теперь у руля был он. Да, скорее всего, она пожалеет о столь скорой капитуляции. Да, вероятно, завтра Малик потеряет к ней интерес и убьет ее – Николь было наплевать. Здесь и сейчас ей было хорошо. Здесь и сейчас для нее не существовало ничего, кроме мужчины, который возвышался над ней, окружал ее со всех сторон, делал ее своей.
Треск рвущейся ткани разбавил тишину, и Николь ощутила ветерок на своей обнаженной коже: он казался ей ледяным после пылающего тела хранителя. Она вздрогнула, Малик отстранился. Девушка с удивлением заметила, что на нее смотрел Арчер: мутант вновь прибег к маскировке. Его синие глаза пылали диким огнем, вены на его шее вздулись от напряжения: очевидно, что мужчине стоило немалых сил сдерживаться.
Они сверлили друг друга напряженными взглядами, обдавали друг друга прерывистым дыханием, продолжая льнуть друг к другу в жгучем объятии. Они все еще боролись – друг с другом, сами с собой – и не могли остановиться.
- Ты хочешь меня? – прохрипел, наконец, мужчина, прожигая Николь голодным взглядом.
- Да, – еле слышно выдохнула та ему в губы.
Иного разрешения ему и не требовалось.
====== Глава 54 Игрок ======
Из всех возможных глупостей она умудрилась совершить самую невероятную. Серьезно, ну кому хватило бы ума лечь в постель с телепатом? Даже игнорируя тот факт, что он был маньяком-убийцей, планировавшим уничтожить ее родную планету, Малик был последним существом в мире, в койку которого ей следовало бы прыгать.
Она хотела этого? Ей понравилось? Пф-ф-ф, вот уж действительно блажь: ее чувства и ощущения, ровно как и ее мысли, уже давно ей не принадлежали. Да, Николь думала, что хотела его; она действительно в это верила, когда позволяла мужчине вытворять с ней такое, что не вытворял еще буквально ни один мужчина – она была девственницей. Теперь Николь знала это наверняка, ведь это не его запекшуюся кровь она оттирала от собственных бедер; и не его тело ныло от каждого движения. Амнезия амнезией, но если бы она когда-нибудь испытывала что-то подобное раньше, она бы, черт возьми, это запомнила! И дело было не во внеземном наслаждении, о которых она читала в девчачьих книжках, совсем не в нем: Николь очень хотелось посмотреть в глаза тем горе-писательницам, героини которых фонтанировали оргазмами в свой первый раз. Сколько розовых соплей и ванильных описаний, и ни слова о том, что это, черт возьми, реально больно! И грязно: хорошо хоть Малик предпочитал черное постельное белье.
Николь подплыла к каменному уступу и присела на него, позволяя водам подземного озера успокоить ее воспаленную кожу. Даже сейчас девушка все еще ощущала на себе прикосновения Малика и нехотя возвращалась к событиям прошлой ночи; воспоминания упрямо врывались в ее сознание, в подробностях напоминая о том, чего Николь якобы на самом деле не хотела. Да, сначала было больно. Не так больно, конечно, как когда Малик ломал ей позвоночник, но все же. Плюс, это было неожиданно: Никки и не думала, что рисковала умереть двадцатипятилетней девственницей. Ну ладно, двадцатидвухлетней, если время, проведенное в капсуле, не считалось. Она помнила внезапную режущую боль, что пронзила низ ее живота; помнила, как на ее глаза навернулись слезы и она инстинктивно начала вырываться в попытке устранить источник боли. Малик, разумеется, это почувствовал, вот только вместо того, чтобы остановиться, он с еще большим напором продолжил вгонять себя в ее многострадальное тело. Казалось, сам факт того, что он был у нее первым, завел его еще сильнее. Мужчины, черт бы их побрал!
Второй раз тоже было не очень приятно. Точнее, Малику-то, судя по его рычанию, было очень даже ничего, но Николь при всем желании не могла уплыть с ним в пучину безумия, потому что боль якорем тянула ее обратно в реальность. Однако…Она не хотела, чтобы он останавливался. Да, это попахивало мазохизмом, но Никки все же получала болезненное удовольствие от всего происходящего: никогда еще ее чувства не были так обострены; никогда прежде она не ощущала буквально каждую клеточку своего тела. Она даже не думала, что была способна испытать нечто подобное; она совершенно не знала своего тела, но Малик показал ей. Он был музыкантом, она – его инструментом. Он безошибочно угадывал, какую струну и когда следует задеть, чтобы Николь сделала то, что ему было нужно. Она стонала и извивалась под ним, как гуляющая мартовская кошка; она была дикой и ненасытной, и, пожалуй, впервые за последнее время она перестала зацикливаться на прошлом или будущем; на Стужеве, на Земле, на конце света и прочей прелести, что-таки прописалась в ее голове. Николь перестала думать, и, черт возьми, это было прекрасно.