- Оливер, скажи, пожалуйста…, – только озвучив свою просьбу, девушка поняла всю ее бессмысленность. – Черт! В общем, суть вопроса такова: вы, вроде, говорили, что эти ваши клоны второго поколения нереально крутые, да? Совершенные и очень качественные, – истерический смешок все же ускользнул из уст девушки, по мере того, как она говорила: дожили, она говорила о клонах, как о какой-то паре обуви! Это при том, что она сама была одним из них! – Так вот, мне интересно, у этих клонов есть…ну…противоугонная система или что-то типа того?? – девушка беззвучно выругалась, осознав вопиющий дебилизм вопроса. – В общем… Я это к тому, что…, – Николь тяжело вздохнула и еще раз обвела разбитый «аквариум» потерянным взглядом. Она пялилась на него вот так уже минут десять, но в ее голове так и не просветлело. Сколько бы она ни пыталась понять, какого черта здесь произошло; сколько бы раз она ни пыталась восстановить хронологию событий, ее сознание терпело одно фиаско за другим, и изменений не предвиделось.
…
Еще спускаясь в лабораторию, Николь готовила себя к тому, что этот поединок будет на порядок сложнее предыдущего. Устранить Берга оказалось на удивление легко, но то было элементарное везение: Николь вовсе не обхитрила хакера и не завела его в ловушку. То, что она с ним сделала, было неожиданностью, как для Берга, так и для нее самой: никакого хитроумного плана, никакого расчета – чистейшая импровизация. С Маской все обстояло иначе – абсолютно противоположный расклад. Во-первых, на эффект неожиданности надеяться не приходилось: Риверс прекрасно понимал, что за ним придут; этого он и добивался. Во-вторых, игра проходила на чужой территории и с чужими игрушками: пусть Николь успела изучить планировку подземелий Гладиуса, пусть она хорошенько исследовала все коридоры, но Маска был тут своим. Он жил в этих стенах с раннего детства, а потому ему здесь был знаком каждый камешек и уголок. Да и с оружием хранителей он был «на ты», в то время, как Николь пользовалась им всего раз, да и то непроизвольно. Но, самое главное, Риверс был знаком с «оригинальной» Николь Кларк, что, в купе с его телепатическими способностями, давало хранителю просто огромное преимущество в схватке.
Посему Николь не питала особых надежд на успех своей вылазки: возможно, то спокойствие и безразличие, с которыми она покинула Оливера, были признаками не храбрости и уверенности в себе, а элементарной трусости. Возможно, она пошла не за победой, а, наоборот, за смертью, которая избавит ее от послевкусия того, что она уже сотворила.
Она была убийцей.
Она стала олицетворением того зла, с которым, по идее, ей нужно было бороться; которое, по ее мнению, и представлял собой Малик. И если убийство Райли и мистера Ссыкла Николь могла списать на самооборону, то Берг – это стопроцентно намеренное убийство. Хладнокровное убийство, о котором, что самое страшное, Николь нисколько не сожалела. Более того, девушка с кристальной ясностью осознавала, что вернись она в прошлое, она поступила бы точно так же, разве что не стала бы дожидаться, пока Берг наведет на Эстасе свои порядки. Убила бы его еще при первой встрече.
Николь тихонько рассмеялась: и давно подобные мысли стали для нее привычным делом? Давно ли она стала воспринимать убийства, клонирование – как нечто, само собой разумеющееся? Она уже не помнила. Она упустила тот момент, когда изменения пустили в ее душе корни, и опомнилась только тогда, когда они уже расцвели.
Она стала другой.
И дело было даже не в том, что ее клонировали, нет; метаморфозы начались задолго до этого. В тот момент, когда она очнулась в больнице, в окружении постных незнакомых лиц и с зияющей дырой внутри. Никто. Ничто. Просто какая-то пылинка на ветровом стекле мироздания, у которой не было ничего, кроме фальшивых воспоминаний и ложных надежд на светлое будущее.
По-хорошему, Николь всегда знала, что с ней было что-то не так. Еще до того, как ее положили в психиатрическую клинику, до того, как к ней пришел Стужев с его, так называемой, правдой, до того, как она стала пешкой в игре, масштабы которой она так до конца не осознала. Она начала меняться уже тогда, когда каждое утро просыпалась в холодном поту из-за несвязных кошмаров, мутных образов и видений. Они сулили только боль и какую-то непонятную тоску, но вместе с тем были такими яркими и живыми, что вскоре Николь всерьез начало казаться, что ее жизнь – это сон, а сон – настоящая жизнь. Каждый день, просыпаясь, она жила лишь тем, что дожидалась ночи; каждый день она глотала таблетки от головной боли, с которой не расставалась ни на миг, но все равно мечтала о том, как бы побыстрее окунуться в настоящий, живой мир. И так по кругу. Каждый день. Каждый день она просыпалась в слезах, с сиплым из-за ночных стенаний голосом, с опухшими глазами. Каждый день она повторяла себе, что так больше не могло продолжаться; что она больше не могла слышать эти странные голоса, видеть какие-то непонятные картинки, которые она с рассветом все равно забывала… А потом появился Стужев.
И как только он появился, ее кошмары вдруг исчезли. Как сквозняк, который рассеивается, когда поплотнее закрываешь дверь. Вот только вместо облегчения и благодарности Николь почувствовала лишь потерю. Это было настолько абсурдно, что она не осмелилась признаться в этом даже самой себе; она уверила себя в том, что Крыша помог ей избавиться от боли и страданий, которые она заменила сарказмом и полнейшим безразличием. Она стала машиной, равнодушной ко всему марионеткой. Может, именно поэтому она так спокойно приняла смерть Берга; поэтому не испытывала угрызений совести по поводу Райли и компании: в ее душе были лишь тлеющие угли. Стужев вовсе не помог ей. Он закрыл дверь, убрал сквозняк, и огню, который когда-то был в девушке, не осталось кислорода, чтобы гореть. Пламя начало гаснуть.
И оно бы, в конечном счете, погасло, если бы на сцене не появился Малик: появился и распер чертову дверь настежь. Он разбередил те несчастные угли, что мерцали во мраке души девушки, и заставил ее снова проходить через боль и смятение прошлых дней. На Эстасе Николь снова стали сниться кошмары, и если бы не режим сна, придуманный этими пришельцами, она бы просто не смогла заснуть. Чем больше времени она проводила с Маликом, тем ярче и болезненнее были видения. Раньше Николь никак не могла понять, откуда в ней взялось отвращение к огнестрельному оружию, но совсем недавно, буквально несколько дней назад, ей приснился странный сон про какого-то парня неприятной наружности, который выпустил себе мозги прямо посреди горной тропы. Этот сон снился ей так часто, что она запомнила его – такого с ней раньше не случалось. Возможно, дело было в таймере «режима сна»: умные постели не давали девушке проснуться раньше определенного часа, и если раньше Николь вскакивала среди ночи, задыхаясь от слез и ужаса, то здесь у нее не было выбора: она смотрела «фильм» до самого конца.
И эта женщина в горящем доме. Это был даже не сон, а самое настоящее видение, которое не давало девушке покоя. Она чувствовала, что знала эту женщину. Как чувствовала она и то, что эта незнакомка была мертва. И почему-то, по какой-то необъяснимой причине, это осознание причиняло Николь боль. Необъяснимую горечь.
Но то было чувство. Пусть неприятное, но настоящее, идущее не от разума, а от сердца. Чувство, которое вернул ей Малик. Ох и как же она ненавидела его за это! И была благодарна. Больше, чем могла себе представить.
Кто бы мог подумать, что их судьбы были так тесно связаны? Кто бы мог подумать, что у жизни настолько извращенное чувство юмора? Ведь получалось, что это не Малик все это время пребывал в забвении; что это не принца заколдовали, превратив в чудовище, нет, нет и нет. Получалось, что все наоборот, и это красавицу усыпили. И все это время Малик неустанно пытался открыть ей глаза, упрямо пробивался сквозь стену отчуждения и апатии, чтобы достучаться до той, которую когда-то знал. Вот только…. Малик не был принцем, а Николь – красавицей. Они оба были, скорее, чудовищами, а потому рассчитывать на счастливый финал было бы очень и очень глупо. У таких, как они, не могло быть хэппи энда; таких сказок нет.
Николь понимала это. Понимала и была готова принять свою судьбу. А вот к чему она не была готова, так это к тому, чтобы отсиживаться в сторонке, пока Маска играл с жизнью очень важного для нее человека. Пусть этот гад и уничтожил тело Арчера, но то было всего лишь тело. Арчер мог быть еще жив, и, пока Николь не убедится в обратном, она не отступит. Ни за что.