Вот чего Кей не помнил, так это того, в какой момент ненависть к брату вдруг исчезла; испарилась, будто ее никогда и не было. Было ли все дело в том, что он приложил немало усилий на то, чтобы помочь Малику встать на ноги после столь тяжелых ранений? Или в том времени, что они проводили в подземельях Нокса, разрабатывая план свержения Морта с поста главы ордена? Или же в этом была заслуга их отца, который и вдохновил своих сыновей на сотрудничество и борьбу во имя общей цели? У Кристиана на это ответа не было. Наверняка он знал лишь то, что ему не стоило позволять Малику бороться с Графом в одиночку. Если бы тогда они не разделились, если бы они послушались отца и вместе встретили удар Морта, все могло бы быть иначе. Возможно, тогда бы их обоих не было в живых, а, может, в живых остались бы тысячи жителей, не успевших покинуть планету до катастрофы. Этого никто не знал. И не узнает.
- На счет три.
- Кстати, пока не забыл: зная тебя, я больше чем уверен, что ты облажаешься в самый последний момент, так что запомни – Морт знает, куда бить, так что не подставляйся, Дэни.
Этот урок они оба усвоили раз и навсегда: если бы тогда, шесть лет назад, они не недооценили врага, Малик и Арчер сейчас существовали бы в собственных, отдельных телах.
- Раз…
- И еще одно: перед тем как двинуть кони, расскажи кому-нибудь правду. Я про Эпокрон. А то это народное творчество меня, если честно, задолбало. Вечно из тебя спасителя делают, а из меня… А про меня, вообще, только единицы знают.
То была правда: из Кристиана сделали героя, хотя он сам никогда не заблуждался на сей счет – он не был героем. В тот злополучный день он сделал, пожалуй, всего одну правильную вещь, да и то, с подачи отца – он позволил Эйдану Малику перебросить свой разум в тело Дэвида, чтобы спасти последнего от безумия, ниспосланного Графом. То же, о чем говорили выжившие, было плодом коллективного разума – искаженная тысячами пересказов история, которая не имела почти ничего общего с реальными фактами. Единственной крупицей правды в этих пересудах было лишь то, что Эйдан Малик погиб, спасая своих сыновей – и только. Остальное – отборный бред, сделавший из Малика дьявола во плоти, а из Кристиана – святого мученика. Да еще и это пророчество… Фатум заключался в том, что Кей станет последним главой ордена; тем, кто уничтожит Танвит, орден и планету. На деле же все пошло совсем не так: Эстас был уничтожен алчностью Графа, не пожелавшего отдавать свою власть в чужие руки, а Кей так и не стал главой ордена, потому что, во-первых, после Эпокрона он и не был собой, а во-вторых, возглавлять было уже нечего. Получалось, что провидцы ошибались и все жертвы, принесенные во славу этого заблуждения, были напрасными.
- Два…
- И да, кстати: на этот раз не забудь выключить передатчик. Когда за спиной реактивный ранец, летать самому не научиться…
Вот это было неплохим напоминанием. На самом деле, отключить передатчик Каролины было чистейшим самоубийством для Малика, ведь только он и спасал разум Дэвида от полного разрушения. Оливер и Сандевал были уверены, что эта штука, торчавшая у Кристиана из виска, не давала ему сойти с ума, но они же понятия не имели о том, что спасать нужно было Малика, а не Арчера. Передатчик мешал подсознанию Кея поглотить сознание Малика, которое было слишком слабым, чтобы отстаивать свои права на существование, однако, как только Кей сделает то, что собирался, передатчик вместо щита станет для Дэвида стеной; стеной, которая не позволит Малику пробиться и обрести то, что принадлежало ему изначально.
С включенным передатчиком и в отсутствии Кристиана Малик был обречен. Вот только, кто знает, что будет с ним, если его отключить?
- До встречи на той стороне, брат.
- Прощай, чертов оптимист.
Это было больно. Хотя нет, слово «больно» для этого не очень подходило: это было все равно, что назвать китовую акулу «рыбкой». Кей не был уверен, что в его лексиконе, вообще, имелись слова, способные передать то, что он чувствовал. Возможно, конечно, рождение всегда несло с собой подобные муки, будь оно первым или вторым – не важно. Но суть в том, что если ребенок еще слишком мал, чтоб хоть что-то помнить о начале своего пути, то взрослый человек, к сожалению, подобным похвастаться не мог – вероятно, Кей никогда не сможет забыть того, что ему пришлось пережить при возвращении « домой». Мужчина чувствовал себя так, будто его заставили натянуть на себя водолазный костюм, который не просто оказался на два размера меньше, но еще и был выстлан иголками изнутри; иголками, которые тут же вонзились в его тело, в каждую его клеточку.
Кристиан бы закричал, если бы смог: толстая трубка, что торчала у него из горла, не позволяла ему это сделать. Задыхаясь, мужчина распахнул глаза и снова чуть не взвыл: свет вокруг был слепяще ярким, глаза мужчины начало жечь так сильно, что окружающие предметы вдруг начали окрашиваться в красные цвета, а затем и вовсе сливаться, превращаясь в огромные черные кляксы. Он слеп. С каждой секундной зрение Кристиана становилось все хуже; с каждой секундой воздуха в его легких становилось все меньше: эта проклятая трубка не давала ему вдохнуть… Он умирал. Он умирал в еще больших муках, чем, вероятно, где-то там умирал его брат. Черт! Видимо, Малик ошибся, когда говорил, что Кей облажается в самый последний момент: он уже облажался в самый первый. Он так долго планировал возрождение ордена, так сильно увлекся идеей всеобщего преобразования, что совершенно забыл о собственном. Судя по агонии, которую сейчас испытывал мужчина, его родное тело, может, и было «обитаемо» пять лет назад, но сейчас это был самый, что ни на есть, саркофаг, «железная дева», в которую Кристиан, по глупости своей, залез сам, добровольно. Вот только…
Клон. У него был клон.
Эта мысль стала для мужчины светом в конце туннеля. Буквально. Абстрагировавшись от ощущений, Кей попытался сконцентрироваться на самом важном – на выживании. Если жизнь в одной голове с Маликом его чему и научила, так это способности игнорировать чувственное восприятие вещей, в пользу рационального. Он терял слишком много времени на то, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам, вместо того, чтобы подстроить их под себя. В конце концов, Кристиан предполагал подобное развитие событий, а потому настоял на том, чтобы его капсула была сделана по принципу «безопасного гроба»; чтобы он мог в любой момент подать сигнал и синхронизировать оба своих тела самостоятельно. Ему нужно было лишь нажать кнопку на пульте под его правой рукой… Сконцентрироваться и нажать кнопку. Нажать. чертову. кнопку…
И снова Кристиан почувствовал себя так, словно ему кто-то очень сильно врезал под дых. Он инстинктивно сделал вдох… и ощутил, как кислород наполнил его легкие, неся с собой невероятное облегчение, силу, жизнь. Словно толстенные стены, что сковывали его грудь, вдруг лопнули, исчезли. Кристиан сделал еще один робкий вдох, словно боясь, что избавление – это иллюзия, и что через мгновенье он снова вернется в свое собственное покалеченное, абсолютно нежизнеспособное тело, но ничего не произошло. Тогда он сделал второй, более смелый вдох, но и после этого все осталось по-прежнему.
Арчер открыл глаза. И почувствовал, как его сердце ушло в пятки: теперь света не было, вообще. Однако испугаться, как следует, он не успел: буквально через несколько секунд после того, как мужчина открыл глаза, металлические створки, защищавшие его капсулу, исчезли, оставив стены абсолютно прозрачными.
Кей сощурился, готовясь к очередной вспышке боли, но свет больше не был слепящим. Наоборот, он был тусклым и мигающим, отчего у мужчины сложилось впечатление, что его зрительный аппарат оказался в таком плачевном состоянии, что даже смена тел не спасла его от полной дисфункции. Кристиан зажмурился и вновь резко открыл глаза, но все стало только хуже: мало того, что из-за мерцающего света было трудно разобрать окружающие предметы, так они еще и начали плавать, в буквальном смысле этого слова. Они просто расплывались и искривлялись перед затуманенным взором хранителя, словно он оказался в комнате, облицованной кривыми зеркалами. Кей чувствовал себя так, как будто он находился внутри машины, дворники которой перестали работать: сквозь лобовое стекло едва ли можно было видеть дальше собственного носа. И только когда мужчина решительно поднес к лицу руки, чтобы хоть как-то протереть «стекло», он понял, в чем было дело: он ведь действительно был в воде. Он был в аквариуме, в теле клона, которое прохлаждалось в этой стеклянной тюрьме почти шесть лет. На секунду мужчина завис, поглощенный противоречивыми эмоциями.