Выбрались из метро в холод. Город гремел, шелестел, лязгал и вскрикивал сотнями глоток. Ник поморщился, потер висок. Хотелось нажраться в хлам и забыться хотя бы на ночь, а то опять не получится полноценно поспать.
Дома в Медведкове напоминали огромные кирпичи, поставленные горизонтально и вертикально. Минут пять шли вдоль основной трассы. Несмотря на поздний час, на улицах царило оживление. Синхронно двигались стайки гопников, виляли задами малолетки с оголенными пузиками — жизнь била ключом.
Свернули во дворы. Фонарей здесь было мало, приходилось смотреть под ноги, чтобы не угодить в заполненную жижей колдобину. Квадраты горящих окон отражались в лужах и дробились падающими снежинками. Вдалеке на последнем издыхании светился фонарь, под фонарем топтался мужик в кепке и спортивках, пузырящихся на коленях. Завидев прохожих, он крикнул не по-русски, хлебнул пива из горла и шагнул в тень.
По спине пробежал холодок. Грабители? Если да, они вряд ли нападут на двоих. Непроизвольно сжались кулаки, и Ник пожалел, что при нем нет ножа.
Одинокий гопник оказался мелким, Нику едва по плечо, кавказцем с двухдневной щетиной, огромным носом и глубоко посаженными глазками. Смотрел он с неприязнью. Ник задумался, чем может вызвать такое раздражение, и услышал полузадушенный всхлип, донесшийся из тени. Всхлип оборвался шлепком и бормотанием. И взгляд этот шакалий, острый — вали, мол, не мешай.
Ник остановился, медленно снял рюкзак. Старушка — Марья Степановна — вытаращила глаза и заозиралась. Кавказец забормотал по-своему и попятился. В его руке блеснуло лезвие.
— Отпустите девчонку, суки, — бросил Ник в темноту, снимая очки.
— Валы давай, валы, — окрысился кавказец, — пока пэро не пощекотал!
Бабулька схватилась за щеки:
— У него нож!
Нику было все равно. В лице мелкого павианоподобного отморозка он видел квинтэссенцию своих бед. Почему так? Почему идут убивать таких, а погибают невинные, хорошие люди?
— Мне плевать. — Ник хищно улыбнулся и шагнул в темноту. — Тебя ж соплей перешибешь!
— Васи-и-ыд! — Мелкий попятился, завертел головой.
— Убива-а-ают! — заголосила Марья Степановна. — Ре-ежуть! Лю-у-уди! Помогите!
Из темноты по-русски выматерились на два голоса. Значит, их трое. Навстречу Нику выскочила перепуганная, зареванная девчонка лет пятнадцати и бросилась наутек.
— Сука, я тебе кышки пущу! — прорычал второй кавказец, шагнув навстречу. Этот был без ножа, постарше первого и потолще, но такой же мелкий.
— Пацаны-ы-ы! — заверещала девчонка на всю округу. — Тут чурки наших бьют!
Откуда ни возьмись нарисовались трое парней в лыжных куртках, кавказцы бросились наутек, парни — за ними. Ошалелый Ник успел рассмотреть лица — молодые, сосредоточенные. Один из них хлопнул Ника по спине и уронил:
— Спасибо.
На рукава «народные ополченцы» повязали красные повязки с кругом в центре. «Щит, — дошло до Ника. — Это мои бойцы, которые не узнали своего лидера».
— Идем уже, герой, — проговорила Марья Степановна.
Схватка закончилась быстро, и не в пользу кавказцев.
Ник не слушал бабкино квохтанье, шел следом и размышлял. Это он их придумал, и они появились. Просто количество дерьма и лжи достигло критической отметки. Просто уже нет сил бездействовать. Ник только дал импульс. «Фатум» почувствовал это и хочет предотвратить перемены, хочет мира и покоя, как раньше. Желает защищать успешных от тех, кому могло повезти, но не повезет никогда, желает и дальше увеличивать количество дерьма, а когда оно начнет перехлестывать через край, устраивать «плановые выбросы».
В квартире Марии Степановны воняло кошачьим туалетом. Встречать гостей вышел некогда полосатый, ныне наполовину облысевший кот с глазом, затянутым белой пленкой, противно заорал.
— Тарасик, — хозяйка погладила урода, — познакомься, это Никита.
Комната Ника находилась в конце коридора: маленькая, три на три, с двумя кроватями у стен. Поверх зелено-бурых выцветших обоев висел побитый молью ковер с оленями, а на древней тумбочке царил обещанный телевизор. Дом — стоящий вертикально кирпич — находился на окраине, отсюда, с седьмого этажа, открывался вид на гаражи, освещенные редкими фонарями, дальше гудела, мелькала фарами трасса, а за ней простиралась промзона.