Может быть, в фильме «Свадьба с приданым» и была неправда о жизни колхозников. Но какая может быть правда в искусстве, если оно служит всего лишь воспитанию чувств. Оно — не Истина, а всего лишь вечный путь к ней…
И не сиюминутной правде жизни служило творчество Фатьянова, а вечной красоте чувств, которая одна и может «спасти мир».
Никита
1. «Умоляю, роди сына…»
Говорят, когда рождается сын, Бог дает матери третью руку.
Отец Фатьянов мечтал о наследнике, как любой мужчина, и жену в роддом на этот раз он отправил загодя, помня опыт билльярдной.
Он часто приходил справляться о ее самочувствии, ожидая «начала» под окнами палаты. Галина Николаевна, которая не чувствовала приближения родов, открывала окно и подолгу расспрашивала мужа о домашних делах, о друзьях, об Аленке, по которой скучала. Тревожные дни перед родами — самые тревожные в жизни женщины, казались долгими, как в приполярных широтах. Галина Николаевна уже не боялась дурного исхода, предвещаемого врачами. Первые роды ободрили ее, вселили уверенность. Окрепшая сила материнства была сильнее страха за собственную жизнь. Она не знала: кто в ее чреве беспокойно готовится к появлению на свет. И только молила Бога, чтобы это был мальчик.
Муж писал Галине Николаевне нежные послания в дорогом для нее «фатьяновском» тоне:
«…Умоляю, роди сына, назови Никитой, несмотря на высказывания В.П. С.-Седого назвать Глебом…».
Василий Павлович звонил по нескольку раз на дню и призывал наречь мальчика — если это будет мальчик — Глебом. Но Алексей Иванович уже придумал подходящее имя. Он всерьез опасался, что друг силой авторитета повлияет на жену, и победит. Не на шутку мучимый этой боязнью, он все настойчивее провозглашал в письмах свою волю:
«…Если родишь мне сына Никиту, обещаю пить водку 1 (один) раз в неделю, но так как я дружу с тещей, прошу не обращать внимания на то, что мы с ней (с тещей) будем выпивать по субботам.
P.S. Если родишь двойню, то очень прошу, чтоб из двойни был хоть бы один сын».
Галина Николаевна знала, что, выйди она из больницы — снова в доме будут люди, часто едва знакомые провинциальные поэты, нередко и совсем незнакомые ей гости… И опять она будет с приветливой улыбкой ставить на стол наскоро приготовленные закуски, и посылать домработницу в магазин…
Анна Николаевна готовилась к появлению младенца.
Она достала из шкапа перевязанное ленточкой младенческое белье, и вместе с внучкой перебирала отглаженные чепчики, пеленки, распашонки. По утрам она строчила на немецкой машинке такие крошечные одежки, что они впору были Аленкиным куклам.
Часто заходили Наталия Ивановна, Ия, которая превратилась в красивую юную женщину. Андрюша, сын Ии, ощущал себя большим — ему было пять лет. Смесь тревоги, страха и счастья витала в стенах огромной коммуналки. Говорили мало. Больше молчали.
И — свершилось.
В облаке цветов вошла Галина Николаевна в материнский дом. Следом Алексей Иванович аккуратно, торжественно внес конверт с младенцем. А Василий Павлович слал из Ленинграда срочную телеграмму: «Поздравляю рождением сына! Плачу тысячу, назовите Глебом».
Младенец осмысленно рассматривал папу.
— Посмотрите на него — какой же это Глеб! Он был и будет Никитой! — Ни сколько не сомневался счастливый Алексей Иванович и тут же бежал на почту, чтобы ответить другу в том же стиле — телеграммой: «Спасибо за поздравление. Тысячу беру. Называю Никитой».
2. Жизнь прекрасна
Ребенок — ангел в доме, он же и пророк.
С улыбкой вспоминают те, кто был за столом у Фатьяновых в один из вечеров 1954 года, как четырехлетний Никита пришел с улицы и заявил со слезами:
— Советский Союз сломался!
Все успокаивают мальчонку, да дитя не унимается — сломался и все! Увидел ведь ребенок в каких-то своих простеньких играх дремлющие до поры секреты истории.
Отец ему тогда и говорит:
— Ну Никитик, не плачь, мы купим кирпичей, новый построим!
Он очень любил Никиту. Не отказывал себе в радости иногда с ним посидеть-поговорить, пофантазировать. Подросшего, он учил его рыбалить, разводить костер без единой спички, искать грибы. А маленького — водил в парк Горького, который был совсем рядом. Там, от аттракциона к аттракциону, они неторопливо шли по ухоженным. Переходили в Нескучный сад, откуда по террасам спускались к Москва-реке и рассуждали о жизни рыбьих стай в ее глубинах, о жизни речных судов на ее поверхности.
В доме не переводились живые цветы.
Где бы ни был, откуда бы ни шел и в каком настроении ни являлся бы, Алексей Иванович спешил порадовать жену свежим букетом. Он не умел сдерживать чувств и не хотел. Все, что он чувствовал, становилось всеобщим достоянием, и близкие к нему люди становились сочувствующими. Все дружественно настроенные писатели нежно относились к его жене, детям, трепетали перед его мнением. Он не умел льстить и не хотел этого делать. Он умел сказать: «Друг, я читал твой рассказ, я слушал твою песню, я рад за твою удачу». И он же мог осадить:
— Это ты уж, друг, к стихам близко не подходи. С такими стихами тебе в поэзии и делать нечего… Топи котят, пока они слепые — так говорит мой друг Сашка Твардовский про такие стихи, как у тебя!
У него была счастливая способность жить «миром» — быть не одиночкой, а своим в человеческой семье.
Поэтому его называли Алешей Фатьянычем, его любили, любовались русской народной его незамутненностью.
С появлением Никиты жизнь Фатьяновых стала приобретать основательность.
Вскоре они получили квартиру и переехали туда своей семьей. Может быть, этот год был самым счастливым в их жизни.
Квартира на Бородинской
1. Не буржуйская «буржуйка»
Летом 1950 года Фатьяновы переехали на Бородинскую улицу в собственную квартиру.
Она не была новой. К весне ее покинул писатель — чеховед Герман, чьи жилищные условия Литфонд «улучшил». В порядке «живой очереди» ордер на освободившееся жилье получил в той же благословенной организации и Фатьянов. Впервые он стал домовладельцем и хозяином, и завел в своем доме свои порядки.
Вереницей потянулись знакомые поздравить семью.
Дверь не запиралась. Все радовались за новоселов.
Перейдя площадь Киевского вокзала, гости направлялись туда, где метромост отрывался от земли и с легкостью пернатого устремлялся ввысь над Москва-рекой. У этой магической точки, точки соприкосновения подземного, водного и небесного, и стоял дом под номером пять.
Дом как дом — один подъезд, три этажа, обыкновенный московский двор со своей суетой, детьми в песке и стариками на скамейках… Окна выходили на Крымский мост и метромост, и оттого часто попадали в кадр уличного фотографа, мечтающего «поймать» бегущий новенький синий поезд.
Квартира была в последнем этаже старого дома, сырая, с протекающей крышей, без ванной комнаты, без горячей воды, с печным отоплением, она казалась неподходящей для жилья с детьми. Она состояла из двух комнат — восемнадцати и девяти квадратных метров — и большой, как боксерский ринг, кухни. В углу одной из комнат стояла буржуйка, все жилище было буквально обвито трубами импровизированного отопления. Видимо, чеховед бежал от сырости и неудобства в новую квартиру с горячей водой и хорошей чугунной ванной, в которую можно было бы погружаться в любое время… Небольшой умывальник в кухне с обжигающей холодной водой — вот все, что могла предложить хозяевам для омовения эта старая квартира. Сырость там была такая, что если вечером повесишь пиджак на спинку стула, то к утру он уже влажный. Вечером хозяева протопят печь — за ночь все выстынет. Этого не смог выдержать первый фатьяновский рояль, купленный у Никиты Богословского. «Шредер» не перенес такого микроклимата — у него лопнула дека…