– Вражеских бомбардировщиков опасаетесь? – спросил Бивак.
– Разумеется, днем и ночью. К счастью, пока нас не обнаружили. – Граф окинул взглядом небо.
По данным метеорологов вермахта, в эти выходные над Северной Европой проходил дождевой фронт. Из низких серых туч сыпалась морось. В такую погоду Королевские ВВС не летали.
Углубившись еще немного в лес, они уперлись в КПП. Поперек дороги был опущен шлагбаум, рядом стояли часовые. Граф глянул в заросли. Среди мокрых кустов пробирался солдат с крупной эльзасской овчаркой на поводке. Пес поднял лапу и посмотрел на инженера. Один из караульных эсэсовцев положил руку на автомат, а другую поднял.
Уже сколько раз Граф ходил на запуск ракет, а этим солдатам явно доставляло удовольствие вести себя так, будто они его видят впервые. Он достал из кармана бумажник. Вместе с удостоверением выскользнула маленькая фотография и упала на дорогу. Прежде чем Граф успел пошевелиться, Бивак наклонился и поднял карточку.
– Ваша жена? – спросил он, улыбнувшись.
– Нет. – Графу неприятно было видеть фотографию в руке эсэсовца. – Она была моей подружкой.
– Была? – Бивак скроил мину профессионального сочувствия, как у служащего похоронного бюро. – Мои соболезнования. – И вернул карточку.
Граф бережно вернул ее в бумажник. Он догадывался, что Бивак не прочь узнать подробности, но не был готов делиться ими.
Шлагбаум поднялся. Вперед вела дорога с узорчатыми фонарными столбами, к ней с обеих сторон подступал лес. Прежде она служила для велосипедных прогулок, теперь же над ней висела маскировочная сеть. На первый взгляд дорога казалась пустой. Но по мере того как Граф и Бивак шагали по ней, становилось очевидно, что за уходящими влево и вправо ответвлениями под сенью леса прячется хозяйство целого полка: палатки-склады, палатки-лаборатории, десятки автомобилей, десяток укутанных брезентом ракет. Насыщенный сыростью воздух оглашался криками, гулом генераторов, шумом двигателей. Бивак останавливался, задавал вопросы и нетерпеливо шествовал дальше.
Местность слева шла под уклон. Сквозь ветви была видна гладь озера, темная как свинец, с островком и нарядным лодочным домиком. Когда обогнули поворот, Граф вскинул руку, требуя остановиться.
В двухстах метрах впереди, на середине поляны, почти неразличимая поначалу благодаря пятнистому коричнево-зеленому камуфляжу, стояла вертикально на стартовой площадке «Фау–2», одинокая, если не считать стальной мачты, с которой ее соединял электрический кабель. Вокруг не наблюдалось никакого движения. Тонкая струйка пара вилась над баком с жидким кислородом, осаждаясь в туманном воздухе, как облачко от дыхания. Впечатление, как будто они набрели в глуши на некоего громадного и величественного зверя.
– Можно подойти ближе? – спросил Бивак, инстинктивно понизив голос.
– Это граница безопасной зоны, – возразил Граф. – Вы обратили внимание, что вспомогательный транспорт отогнан? Это значит, что пусковая команда уже в своих траншеях. – Он достал из кармана дождевика заглушки для ушей. – Вот, воспользуйтесь.
– А вы?
– Со мной все будет в порядке.
– Значит, и со мной тоже, – отклонил предложение Бивак.
Прозвучала сирена. Вспугнутая птица – редкий уцелевший экземпляр, подумалось Графу, ведь солдаты обожали охотиться на дичь с целью разнообразить питание, – выпорхнула из подлеска и судорожно взмыла в воздух. Ее хриплые панические крики разнеслись по дороге вместе с воем сирены.
– Пустая эта штуковина весит четыре тонны, а заправленная – двенадцать с половиной, – сообщил Граф. – После зажигания топливо поступает самотеком. Двигатель выдает восемь тонн тяги – все еще меньше, чем масса ракеты.
Из громкоговорителя послышался голос:
– Десять… девять… восемь…
От нижней части ракеты каскадом полетели искры, яркие, как светлячки в ночи. Внезапно они превратились в струю оранжевого пламени. Листья, ветки, комья земли взметнулись и закружились над поляной.
– Включился турбонасос! – прокричал Граф, повернувшись к Биваку. – Тяга растет до двадцати пяти…
– …три… два… один!
Слова Графа потонули в резком трескучем реве. Инженер зажал уши ладонями. Соединительный кабель отошел. Смесь спирта и жидкого кислорода, накачиваемая турбонасосом в камеру сгорания и расходуемая по тонне за каждые семь секунд, производила, как у них в Пенемюнде принято было утверждать, самый громкий рукотворный звук на свете. От дрожи земли сотрясалось все тело. В лицо била волна жара. Окружающие деревья озарились сиянием.
Подобно бегуну, напружинившемуся в упоре за долю секунды до выстрела стартового пистолета, «Фау–2» поначалу словно замерла в ожидании, а затем резко устремилась вверх, увлекая за собой пятнадцатиметровый огненный шлейф. Оглушительный грохот обрушился с неба на лес. Граф вывернул шею, наблюдая за ракетой, и повел в уме отсчет, молясь, чтобы она не взорвалась. Одна секунда… две секунды… три секунды…