Фауст. Трагедія

Вторая часть заключает еще больше трудных задач для переводчика, чем первая.

Всё более разнообразны и сложны стихотворные формы. Драматическая поэма Гёте, кроме всего прочего, еще и своеобразная энциклопедия выразительных средств поэзии. В «Фаусте» представлены едва ли не все известные в ту пору виды и манеры, жанры и стили версификации. Но никогда и ничто не становится у Гёте формалистическим «экспериментом». Каждый раз новый лад, строй или ритм стиха, новый стиль речи оказывается необходимым выражением перемены мыслей, настроений, перелома действия. Все это создает при переводе очень сложные проблемы.

В большинстве случаев Лукаш решает их так же смело и естественно, так же уверенно владея щедрыми дарами родного слова.

Весь пронизанный звонкой переливчатой музыкой маленький монолог Ариэля в первой сцене по-украински звучит, пожалуй, даже мелодичнее, чем в подлиннике:

Horchet, horcht dem Sturm der Horen!
Tönend wird für Geistesohren
Schoti der neue Tag geboren.
Felsentore knarren rasselnd,
Phöbus’ Räder rollen prasselnd,
Welch Gelöse bringt das Lieht…

Грімко, гучно грають Гори,
Чують, знають духів хори —
День новий заблисне скоро.
Вже гримкоче брама неба,
Вже гуркоче повіз Феба —
Світлу сонця — світлу путь.
Золотії сурми грають,
Зір стинають, слух вражають,
Хоч не всім нечутне чуть.
Швидше, швидше, крийтесь, діти,
Глибше, глибше, в квіти, в віти,
В шпари скель, між трав густих, —

Замечательным примером живой поэтической эквивалентности перевода-оригинала может служить монолог Зоило-Терсита.

Hu! Hu! Da komm ich eben recht!
Ich schelt’ euch allzusammen schlecht!
Doch was ich mir zum Ziel ersah,
Ist oben Frau Victoria
Mit Ihrem weißen Flügelpaar
Sie dünkt sich wohl, sie sei ein Aar,
Und wo sie sich nur hingewandt,
Gehör’ ihr alles Volk und Land;
Doch wo was Rühmliches gelingt,
Es mich sogleich in Harnisch bringt.
Das Tiefe hoch, das Hohe fief,
Das Schiefe grad, das Grade schief,
Das ganz allein macht mich gesund,
So will ich auf dem Erdenrund.

Ух! Ух! Стривай, триклятий рід,
Я всіх вас вилаю як слід.
Але найперше я кусну
Ту Перемогу навісну.
Летить вона, дзвенить крилом,
Дивіться, мов: орел орлом.
Куди її не понесе,
До ніг їй падає усе,
Богиню славлячи; мені ж
Усяка слава — в серце ніж.
Тоді б од серця одлягло,
Коли б на світі скрізь було
Лихе — добром, добро — лихим,
Криве — прямим, пряме — кривим…

Здесь, как и в подлиннике, мысль и образ нераздельны, поэзия и мудрость сплавлены воедино. И все предельно ясно и просто; обозримы самые сложные противоречия; самые резкие контрасты не создают диссонанса.

Разумеется, не все в переводе обеих частей равноценно. Можно обнаружить и промахи и огрехи, более или менее существенные слабости.

Так, например, в посвящении есть строки:

Mein Lied ertönt der unbekannten Menge,
Ihr Beifall selbst macht meinem Herzen bang…

Лукаш переводит:

Кругом чужі, хоч може й не байдужі,
Та їх хвала не радує чуттів…

Это неточно по сути, а жужжащая аллитерация придает неожиданное и никак не соответствующее смыслу звучание. Более удачно в переводе Улезко:

Спів скорбний мій в чужій юрбі луна

(хотя инверсия «спів скорбний» ничем не оправдана).

В первом монологе Мефистофеля («Пролог на небе») строка:

Я свідок лжи, мізерності людської —

очень существенно отличается от подлинных слов:

Ich sehe nur, wie sich die Menschen plagen.

У Лукаша Мефистофель хуже относится к людям, чем у Гёте, решительнее и менее диалектично судит о них. Он говорит, например: