Фауст. Трагедія

Так люди мучаться, що жаль на них дивиться, —
Вже проти них і запал мій ослаб.

Между тем здесь совершенно другая интонация:

Die Menschen dauern mich in ihren Jammertagen,
Ich mag sogar die Armen selbst nicht plagen.

Это хорошо передает Пастернак:

И человеку бедному так худо,
Что даже я щажу его покуда.

Хотя, пожалуй, более точен Холодковский:

Бедняга человек! Он жалок так в страданьи,
Что мучить бедняка и я не в состояньи.

Совсем иную, чем в подлиннике, мысль вложил переводчик в песню хора ангелов, который побудил Фауста отказаться от самоубийства:

Христос воскрес.
Радуйтесь, смирнії,
Серцем покірнії,
В іспитах вірнії, —
Ви спасетесь.

Но у Гёте речь идет вовсе не о смирных и покорных, а о благости любви, которая позволит выдержать трудное печальное испытание:

Selig der Liebende,
Der die betrübende,
Heilsam’ und übende
Prüfung bestanden.

В сцене маскарада (2-я часть) почему-то опущены заключительные строки озорной песни полишинелей:

Ihr mögt uns loben,
Ihr mögt uns schelten.
Wir lassen’s gelten.

В этих словах, завершающих песню, открытое, подчеркнутое пренебрежение мнением окружающих. Но вместо этого в переводе, сохраняющем строгую эквилинеарность, за 5 строк до конца (15-я и 16-я строки) возникают слова:

Людської слави
Не боїмся…

Полишинели — эти беспечные, веселые площадные актеры, видимо, не по душе переводчику. Он относится к ним значительно суровее, чем Гёте, и даже ремарку, характеризующую их появление — «täppisch, fast läppisch», то есть неуклюже, распустехами, вразвалку (у Пастернака: «нескладно-придурковато»), переводит «звиваючись, кривляючись» (извиваясь, кривляясь). Это совсем не то. Полишинели должны контрастировать с тружениками-лесорубами, которые им предшествовали, но все же они лучше тех подхалимов-паразитов, которые выступают вслед за ними.

Неправильно переведены слова императора в сцене битвы (2-я часть, 4-й акт):

Mir schauderl vor dem garstigen Kunden
Und seiner Raubentraulichkeit.

Переводчик существенно видоизменяет его отношение к «отвратительному гостю», ужас он превращает в недоверие:

А що до цих чарівників,
В них уневірився в кінець я.

В очень хорошо воспроизведенном заключительном монологе Фауста менее удачны последние шесть строк:

Zum Augenblicke dürft ich sagen:
Verweile doch, du bist so schön!
Es kann die Spur von meinen Erdetagen
Nicht in Aeonen untergehn.
Im Vorgefühl von solchem hohen Glück
Genieß ich jetzt den höchsfen Augenblick.

Спинись, хвилино, гарна ти.
Чи ж може вічність поглинути
Мої діла, мої труди?
Провидячи те щасне майбуття
Вкушаю я найвищу мить життя.

Переводчик неправ, заменяя гордое утверждение Фауста риторическим вопросом, и еще более неправ, выражая одно и то же слово «Augenblick» двумя разными словами: «хвилина» и «мить». При этом ошибка вовсе не в том, что неточно переведено одно слово.

Ведь слово «мгновение» («мить») именно здесь имеет особое, решающее значение. С ним связано условие договора между Фаустом и Мефистофелем.

У Гёте в обоих случаях, так же как и в первой части, так сказать в «завязке», когда Фауст заключает договор с Мефистофелем, настойчиво звучит одно и то же слово «Augenblick», то есть «мгновение», «миг». Это слово принадлежит к ряду важнейших ключевых понятий, создающих поэтическую образно-смысловую основу всей драмы. Поэтому в данном случае никак нельзя согласиться с тем, чтобы одно слово переводилось несколькими разными.

Можно привести еще некоторое число подобных примеров. Но все это не меняет общей оценки литературного подвига М. Лукаша.