— Почему же ты ненавидишь Германика? — спросила Ливия.
— Потому что я завидую ему, — вздохнул Тиберий. — Никогда я не смогу стать таким, как он. Он милостив, а я жесток. Он благочестив, а я порочен. Он воин, а я патриций, которому позволили когда-то принять участие в походах... Поэтому я всем сердцем его ненавижу.
— Кроме того, пока Германик среди нас и его восхваляют люди, твоя власть находится в шатком положении, сын мой, — сказала Ливия. — В любой момент Германик вдруг может пожелать себе престол кесарей, а подданные его поддержат. То, что этого не произошло на Рейне, не говорит о его дальнейшей верности. Тем более, Агриппина очень властолюбива, а он обожает жену. Быть может, что не сейчас, а через год или два он захочет стать кесарем. И станет им.
— Возможно, за это время я найду выход из положения.
— Лучше не рисковать, Тиберий! Считаю, что для сохранения твоей власти в Империи будет правильно избавиться от Германика, — придвинувшись к уху сына, Ливия шепнула: — Яд...
Вздрогнув, он устремил на неё взор, полный ужаса:
— Что ты такое говоришь?! Неужели ты сама предлагаешь отправить своего внука, ведь он сын моего родного брата! Он — твоя кровь! — голос Тиберия задрожал.
Заметив его волнение, Ливия сжала его пальцы:
— Я забочусь о тебе, ибо ты всегда был для меня смыслом жизни. Об Империи, ибо боюсь, что её будут разрывать распри. О юном Друзе, который после гибели Германика сможет претендовать на право твоего наследника. Иногда нам приходится принимать жестокие решения. Но подчас это необходимо.
Громко застонав, Тиберий отвернулся от неё и закрыл лицо руками.
— Прочь от меня, беспощадная тварь! — воскликнул он. — Видимо, не знал Октавиан, на какой мерзавке был женат столько лет!
Но Ливия презрительно засмеялась в ответ:
— Он всё знал и никогда не пренебрегал моими советами! — сказал она. — Поверь, что даже такой великий человек, как Октавиан Август, понимал, что время от времени наше коварство, а не сила оружия вершит судьбу Рима!
— Я не смогу отравить Германика, матушка, — пробормотал Тиберий.
— А тебе и не придётся. Мы найдём людей, которые согласятся действовать в наших интересах, — произнесла Ливия и обняла его за плечи. — Не переживай. Я всё устрою. Ведь я забочусь о тебе и не обижаюсь даже за то, что ты пренебрегаешь общением со мной.
— Повременим, — глухо молвил Тиберий, высвободившись из её объятий. — Я хочу, чтобы Германик был арестован и осуждён по закону, ведь это не только устранит его, но и запятнает его репутацию. Он перестанет быть любимцем римлян. Если мы просто отравим его, мои подданные могут его обожествить.
— Я согласна повременить, — отозвалась Ливия. — Но если ты поймёшь, что ждать от него нарушений закона бесполезно, мы поступим по-моему. Ты весь в меня! В тебе ум сочетается с жестокостью, и поэтому я сомневаюсь, что ты будешь колебаться, когда придёт время устранить врага.
— Он не враг мне, матушка, и поэтому расправа над ним внушает мне трепет, — проговорил Тиберий. — Но если настанет момент, когда я сочту эту расправу необходимой, я её осуществлю. Бремя власти... Сколько раз я чувствовал, как оно давит на меня, а ведь я недавно стал кесарем! Люди считают нас, верховных правителей Рима, фаворитами богов, избранниками судьбы. Но на самом деле мы не фавориты, а жертвы. Ибо вся кровь, проливаемая в Империи, роняет брызги на наш пурпур. Мы несём ответственность за лишения, которые испытывают подданные, за их мятежи, их распри, их пороки... И я часто задаю себе вопрос: «Разве ты, Тиберий, фаворит богов? Кто из богов полюбил тебя настолько сильно, что наградил самым ужасным бременем в мире?» И не нахожу ответа. Боги молчат, потому что их не существует или потому, что я не достоин их услышать.
— Я жаждала для тебя этой власти, сын мой, — печально ответила Ливия. — Когда я вышла замуж за Октавиана и он усыновил тебя, лишь мысль о том, что ты станешь кесарем, придавала мне силы. И я боролась каждый день за твоё право сесть на трон. Не буду спорить, что по-своему я любила мужа, но власть я всегда любила больше.
— Никогда я не сомневался, что власть ты предпочитаешь любви, — ответил Тиберий.
— Власть сына я предпочитала любви мужа, — уточнила Ливия и, вновь обняв Тиберия, прижала его голову к своей груди.