— Что за отраву ты приготовила для нашего гостя? — спросил Пизон.
— Моя гадалка сделала яд, который вызывает действие, похожее на болезнь. Человек, принявший его, медленно угасает, — молвила Планцина равнодушно. — Мы дадим яд Германику во время пира.
— Но по обычаю пищу Германика будут пробовать рабы!
— Да, будут. Но я ведь уже сказала, что яд имеет медленное действие. Сразу он себя не проявит. Раб примет его почти одновременно с Германиком, и во время пира с обоими ничего не случится.
Всплеснув руками, Пизон радостно закивал головой:
— Это ты хорошо придумала, Планцина! Отравление все сочтут болезнью! Очень хитро!
— А знаешь, я вдруг предположила, что Агриппина может случайно заболеть вместе с мужем, — хихикнула Планцина.
Насторожившись, Пизон сдвинул брови.
— Нет! Кесарь не велел нам травить Агриппину! — воскликнул он.
— Неужели ты считаешь, что он будет возражать? Ливия её ненавидит!
— Я не хочу совершать то, о чём нас не просили! — огрызнулся Пизон. — Не забывай, что в будущем мы рассчитываем на поддержку кесаря.
— Как скажешь, — пожала полными плечами его жена. — Если ты возражаешь, я не стану травить Агриппину.
— Я не сомневаюсь в твоём благоразумии. Мы дадим яд лишь Германику. Больше никто не должен пострадать.
Насмешливо взглянув на Пизона, Планцина оттопырила нижнюю губу:
— А ты не испытываешь мук совести из-за того, что отравишь его у себя на пиру, коварно приняв как гостя? Ведь он спас нас на море, — заметила она.
— Разве меня когда-нибудь мучает совесть?! — захохотал Пизон и, схватив жену за талию, привлёк к себе. — Меня интересует только одно, Планцина! То, что, устранив Германика, мы исполним приказ кесаря и в качестве своей благодарности он оставит за мной должность наместника Сирии. Я и представить не мог, что когда-нибудь стану им, буду жить во дворце царей, есть из лучшей утвари, держать войско...
— А ты никогда не думал о том, что кесарь забудет о благодарности так же, как ты забыл о порядочности, воспользовавшись добротой Германика?
— Он этого не сделает, ведь тогда я всем расскажу, что действовал по его приказу.
— Тебе не поверят! Какие доказательства того, что он заставил нас отравить его племянника?
— Думаю, до подобного не дойдёт. А потом... Ты ведь подруга Ливии. Она защитит нас.
— Возможно. Но Ливия утратила былое могущество. Тиберий ей не повинуется.
Пизон, нежно поцеловав Планцину в щёку, выпустил её из объятий и произнёс:
— Всё будет хорошо! Удача на нашей стороне!
Жена не слишком верила ему, но решила не спорить. Тем более, что им предстояло выполнить приказ кесаря в любом случае. Уклониться они не имели права.
Наутро стало известно, что отряды Германика подошли к воротам Антиохии. Его кавалькада была торжественно встречена сирийскими легионами, и он, в окружении своих друзей и солдат, направился к дворцу царей, где его ожидал Пизон.
Германик ехал верхом на белом коне, в кожаном панцире, без шлема. Его тонкое, красивое лицо сильно загорело под жарким солнцем Востока, на коже выступили веснушки. Легко правя скакуном, он махал рукой вышедшим на улицы жителям Антиохии. В Сирии уже успели узнать о боевых подвигах Германика и о его мужестве.
Рядом с ним следовал Поппей Сабин, сдержанный, невозмутимый, самоуверенный. Он не одобрял того, что Германик намеревался гостить у Пизона, зная репутацию наместника, но переубедить своего друга не смог. Германику были необходимы сирийские легионы Пизона в Армении, чтобы окончательно прекратить смуту, он рассчитывал, что наместник согласится их прислать.
Агриппина с детьми и рабынями путешествовала в паланкине. В Греции ей удалось найти кормилицу для младшей дочери, и теперь к её свите присоединилась ещё одна женщина. За последние месяцы Агриппина стала ещё более раздражительной, чем прежде. Путешествие утомляло её. Мягкость мужа к Пизону выводила её из себя — она считала, что им не следует доверять наместнику, который был известен в Риме как человек жалкий, продажный и злобный.
На площади перед дворцом Германик велел своим людям остановиться. Поравнявшись с лестницей, он придержал коня и приветливо кивнул Пизону, который вышел встретить знатного гостя, одевшись в белую тогу и окружив себя вельможами и стражниками.