— Благодарю, — глухо произнесла Агриппина. — Я жена солдата, поэтому многие наши дети родились в походах.
— Да, я слышал, что юный Гай носит маленькие солдатские сапожки! — засмеялся Пизон. — Ах, почему мои сыновья всегда держались в стороне от воинской службы?
— Ты ещё можешь сделать из них достойных солдат, — возразил Германик. — К примеру, прислать в Армению несколько сирийских легионов, во главе которых встанут твои сыновья. Я собирался просить тебя оказать мне поддержку. Смута в Армении уже закончена, но там до сих пор звучат недовольные речи и чувствуется людской гнев. Оставив у армян части своих легионов, я был бы рад предоставить им подкрепление.
Опустив голову, Пизон мрачно усмехнулся:
— Прости меня, Германик, но я не могу распоряжаться сирийскими войсками.
— Но почему? Разве кесарь не поставил тебя в Сирии наместником? А наместники всегда имели власть распоряжаться доверенными легионами!
— Я стал наместником недавно и, учитывая скверное отношение к тебе нашего кесаря, не хотел бы совершать столь важные поступки, не спросив у него дозволения, — проговорил Пизон. — Ведь я всегда был ничтожеством. Мне страшно, что кесарь поставил меня на столь важную должность. Поэтому пока я не напишу в Рим послание, не спрошу разрешения у Августа и не получу его ответ, я не предоставлю тебе своих солдат.
— Ты боишься за свою должность? — хмыкнул Поппей Сабин, возлежащий недалеко от Пизона.
— Нет. За свою голову, — ответил Пизон.
— Быть может, ты позволишь мне распоряжаться твоими легионами, и тогда вся вина за их действия ляжет на меня? — осведомился Германик.
— В этом случае тебе нечего бояться, — добавил Поппей Сабин Пизону.
«Соглашусь с ними, чтобы усыпить их бдительность, — подумал Пизон. — А как только Германик уедет, я отменю все его приказы».
— Хорошо, — сказал он. — Но если кесарь будет гневаться, вы меня защитите!
Кивнув, Германик потребовал налить ему в кубок новую порцию вина. Он был доволен тем, что ему удалось переубедить Пизона и заручиться поддержкой его советника. Встав со своего места, он высоко поднял кубок и провозгласил:
— Я пью это вино за здоровье хозяина дома и благодарю его за щедрость и гостеприимство!
Зазвучал гул голосов. Сейчас многие полководцы Германика предпочитали молчать, но вельможи из свиты Пизона с радостью осушили кубки.
— Германии, — произнёс Пизон, когда его гость вновь сел на ложе, — Мне известно, что тебя часто сравнивают с Александром Македонским, ведь ты молод, Ты хороший воин, и ты одержал много побед. Скажи, ты не боишься закончить свою жизнь так же, как он — на чужбине, достигнув всего лишь тридцати трёх лет от роду?
— Вернувшись из Александрии в Сирию, я намерен просить у Тиберия дозволения прибыть в Рим. Хочу провести там остаток жизни, — ответил Германию — Поэтому вряд ли мне предстоит разделить судьбу столь великого человека, как Александр Македонский.
«Хоть ты и умный полководец, но даже тебе свойственно ошибаться», — подумал Пизон, внимательно глядя на Германика.
Пока никаких признаков болезни или отравления не было заметно. До самого окончания пира Германии выглядел весёлым бодрым и цветущим и весьма хорошо себя чувствовал.
Незадолго до восхода Пизон распорядился устроить знатных гостей в свободной части дворца. После того как Германии отправился в предоставленные ему комнаты, наместник сразу же написал послание в Рим, адресованное кесарю. В своём письме он сообщал о небывалой дерзости Германика и о том, что молодой полководец намерен посетить Александрию Египетскую, нарушив закон, введённый Октавианом. Пизон обещал, что все распоряжения, которые Германик оставит сирийским легионам, он немедленно отменит. В конце послания наместник намекал Тиберию, что поручение кесаря уже почти исполнено и что в ближайшее время тот получит подтверждение.
Это послание Пизон отправил к кесарю ранним утром, едва забрезжило солнце. Впрочем, ответ Пизону следовало ждать уже после того, как Германик отправится к праотцам.
Наступали тревожные дни.
ГЛАВА 39
Не замечая пота, стекавшего по лбу, толстяк Вебуллен с удивительным для его комплекции проворством шагал по длинной галерее дворца Тиберия.
Осень выдалась на редкость знойной. В коридорах, где были тень и прохлада и куда жара с улицы почти не проникала, тем не менее царила духота.
Поравнявшись с высокими дверьми, ведущими в покои Эварны, Вебуллен постучал и, не дожидаясь разрешения, переступил порог. Тиберий в тот час заседал в Сенате, а когда он отсутствовал в покоях любовницы, его советник, ставший другом Эварны, держал себя с ней бесцеремонно, как с наивной девчонкой. В душе Вебуллен, подобно всем остальным придворным, горячо любил Эварну. Иногда он ловил себя на мысли, что относится к ней как отец к дочери, и жалел, что боги не послали ему своих детей.