— Он обещал дать мне свои легионы для того, чтобы прекратить смуту в Армении. Он наш союзник, Агриппина, и мы обязаны с ним считаться, — Германик передал дочь Диоде. — Но если тебе невыносимо жить в его доме, я обещаю, что по возвращении в Антиохию мы остановимся в другом месте, — и он поторопился покинуть жену, чтобы та не догадалась о его дурном самочувствии.
В течение всего дня и вечера он был занят сборами. Ночью ему вновь стало плохо. Он думал, что у него началась, возможно, лихорадка, но не желал говорить о ней, чтобы не появилось причин отменить важную поездку.
Наутро его триремы покинули порт Антиохии и по реке Оронт спустились к морю. Германик не сомневался, что Пизон следил за его отплытием, невзирая на то что отказался проводить гостя под предлогом болезни. В его болезнь Германик не верил.
Во время плавания его мучила рвота, чего прежде с ним не случалось, ибо он никогда не боялся качки на море. Теперь его изводил жар, язык стал горячим и покрылся белым налётом, лицо было бледным, мокрым от пота.
Агриппина, отправив детей с кормилицей на соседний корабль, не отходила от мужа. Она сидела в изголовье постели Германика, а он, склонив голову ей на колени, старался побороть недуг. Диода, знакомая не только с гаданиями, но и с приготовлением лекарств, варила для него настойки, которые позволяли усмирить тошноту.
Когда корабли Германика достигли порта Александрии, ему опять стало лучше. За несколько дней болезни он ослаб, а тут вдруг повеселел и заметно воспрял духом. Одевшись в кожаный панцирь, золотистый плащ и короткую тунику, он сошёл на причал, отвечая на приветствия собравшейся толпы. Рядом с ним шёл Поппей Сабин, слегка поддерживая его за локоть.
Город, построенный самим Александром Македонским, встречал Германика искрящейся голубизной морской бухты, тысячами кораблей, стоявших в порту, изысканными строениями и толпами любопытных жителей. Замечая пугающую бледность Германика, его измождённость, болезненный вид, многие александрийцы недоумевали. Но он улыбался им и обещал позаботиться о них, что заставило их взбодриться. Они сразу же полюбили его.
Тем же вечером по приказу Германика были открыты склады, прежде недоступные для александрийцев, а находившееся там зерно передано людям. Хлебная жила Империи оказалась в его власти.
Если бы он хотел свергнуть Тиберия, то мог бы легко сделать это, перекрыв поставки зерна в Рим. Таким образом город оказался бы без хлеба, и чтобы его спасти, римляне приняли бы любые условия Германика. Но он никогда не стал бы так поступать с Тиберием. При всей сложности их отношений Германик всегда оставался в первую очередь солдатом, преданным своему кесарю.
Из Александрии он совершил небольшое путешествие по Нилу, побывав в нескольких городах, но нездоровый местный климат и собственное дурное самочувствие, заставили его вернуться.
Поздней осенней ночью, воспользовавшись попутным ветром, его триремы взяли курс на восток. Он вновь плыл в Сирию.
Тошнота больше не отступала. Германика часто рвало, в рвоте он видел сгустки тёмной крови. Внутри у него болели все внутренности, в животе бурлило. Он ослаб настолько, что больше не покидал постели. Жар не возвращался, и это доказывало лишь то, что причина недуга скрывалась не в лихорадке. Германик понял, что его отравили.
— Мне стало плохо ещё в Сирии, — сообщил он наконец Поппею и жене. — Но я умолчал об этом, чтобы не откладывать поездку.
— Напрасно, — ответил Поппей. — Ведь мои люди следили за рабом, который пробовал во время пира ваши угощения. Наутро после праздника его свалил страшный недуг. Но поскольку вы не жаловались на самочувствие, я не счёл нужным рассказывать вам о рабе, чтобы не вызывать у вас подозрений в отношении Пизона.
— А я сразу поняла, что Пизон и его жена — наши враги, — с горечью прошептала Агриппина, — но ты мне не верил, любовь моя. Что же теперь будет с нами? Ведь мы так любим тебя.
— Пизон отравил меня не по своей воле, но я не уверен, что за преступлением стоит Тиберий, — молвил Германик. — Ибо он не настолько коварен.
— Он очень жесток и коварен! — возразила Агриппина. — Все в Риме знают, что он завидовал тебе!
— Это серьёзное обвинение, а я боюсь быть несправедливым. Всю свою жизнь я стремился вести себя с людьми честно, поэтому, не имея доказательств, я не хочу обвинять Тиберия. Мне известно лишь, что Пизон отравил меня на пиру, подав яд в одном из угощений или в вине, ибо их пробовал и заболевший раб. Он пренебрёг не только законом нашего государства, но и законом гостеприимства.