— Но я не виновен! То, что Германик заболел после пира в моём доме — всего лишь совпадение.
Схватив Пизона за руку, Поппей потащил его к выходу из вестибюля. Солдаты, которые присутствовали при их встрече, с удивлением наблюдали, с какой бесцеремонностью Поппей выкинул из дома самого наместника Сирии.
— Всем известно, что это ты отравил Германика. Ты пренебрёг законами гостеприимства, подав яд за столом в своём жилище! Нет тебе отныне прощения. Если Германик погибнет, ты будешь наказан. Никто из солдат не станет тебе повиноваться — я об этом позабочусь. Здесь, в Антиохии, тебя повсюду начнёт подстерегать опасность и когда-нибудь людская ненависть тебя покарает.
— Но я действительно не виноват, Поппей! — в отчаянии закричал Пизон, стоя на крыльце дома. — Неужели на основании того, что Германик заболел после обеда в моём доме, можно уже выносить мне приговор?!
— Ты отменил все решения, принятые им в Антиохии, — сурово ответил Поппей.
— Да, но я так поступил потому, что в мою душу вновь закрался страх перед кесарем! — возразил Пизон. — Видишь ли, я согласился дать Германику свои легионы, лишь потому, что был ему благодарен за спасение во время шторма у берегов Родоса. А когда он уехал в Александрию, я вновь почувствовал трепет, подумав о гневе Тиберия! Ведь меня Германик не сможет от него защитить. У меня есть армия, но без одобрения кесаря я не имею права распоряжаться ею.
— Обещаю, что всего через несколько дней у тебя не будет армии! — процедил сквозь зубы Поппей.
— Ты несправедлив ко мне! Вина и угощения, которые подаются у меня на обедах, всегда пробуют слуги! И всё, что ел или пил в тот вечер Германик, тоже пробовал раб!
— Верно! Вчера я узнал, что он умер! — ответил Поппей и захлопнул двери перед Пизоном.
Несколько секунд наместник ещё постоял на крыльце в раздумьях. Поппею оказалось известно многое о происходящем в стенах его дворца, но эти доказательства вины не пугали Пизона. Он считал, что находится под защитой кесаря и в случае, если армия восстанет, он всегда сможет рассчитывать на поддержку Рима. Наглость позволяла ему сохранять хладнокровие.
Увидав раба, несущего в дом корзину с фруктами, Пизон окликнул его:
— Как только Германик умрёт, ты должен сообщить мне. Даже если его сердце остановится ночью, ты обязан прийти ко мне и поставить в известность. Я отблагодарю тебя золотом, — шепнул он и сунул рабу две монеты.
Спустившись по лестнице к паланкину, ждущему его у обочины, наместник приказал слугам нести себя во дворец. Ему предстояло обезопасить себя от людей, которых, несомненно, разгневает его участие в убийстве столь почитаемого всеми Германика. Он решил, что усилит охрану дворца и вышлет Планцину в Рим. Пока всё не успокоится, ей лучше быть рядом с Ливией.
ГЛАВА 42
К ночи Германик настолько ослаб, что уже не мог пошевелить рукой. Если прежде его крепкий молодой организм боролся с недугом и он даже ходил, опираясь на плечи верных людей, превозмогая головокружение, то теперь он не имел даже сил, чтобы сжать пальцы Агриппины.
Жена сидела на его постели, с трудом сдерживая слёзы. В углу тихо плакала Лиода, чьи отвары уже были бесполезны. В комнате, где умирал Германик, находились его полководцы и среди них — Поппей Сабин.
Положив голову на колени Агриппины, муж тусклым взглядом следил за мерцанием огня масляной лампы, стоящей на столе у окна. Его губы покрылись белой коркой. Рвота и боли в желудке не прекращались. Лоб его был холодным, покрытым капельками пота.
— Приходил Пизон, верно? — шёпотом спросил он у Поппея. — Он приходил, чтобы узнать, жив я или же нет... Наверное, он торжествует.
— Я выгнал его прочь, — молвил Поппей. — Если он вновь придёт или пришлёт сюда своих людей, я не впущу их.
— А его солдаты знают о том, что он виновен в моей гибели?
— Нет ещё. Но ведь вы живы...
— Ненадолго. Я умираю, — он с трудом проглотил сгусток слюны.
— Я позабочусь, чтобы легионы Сирии, которые преданы вам, как и все прочие солдаты Империи, узнали правду о Пизоне, — твёрдо заявил Поппей, подойдя к постели Германика и склонившись к нему.
— Обещаешь? — осведомился полководец.
— Обещаю.
— Ах, Марс! Мне всего тридцать с небольшим, а я вынужден расстаться с жизнью... Сколько ещё подвигов, великих свершений и дел я мог бы подарить человечеству! И сама жизнь, столь чудесная и разнообразная, всегда наполняла меня радостью. Да, я любил жизнь. И вот, не боги, а люди распорядились моей судьбой. Они свершили свои мерзкие деяния, предопределив мне погибнуть. Как это подло! — с грустью молвил Германик.