— Ты хорошо его знаешь?
— Не то чтобы очень хорошо. Знаю только, что он часто водит наемные фургоны. И вечно ворчит по какому-нибудь поводу. Но скажи наконец, почему все это важно?
— Возможно, это имеет отношение к смерти Билла Дэвидсона, — сказал я, — но пока это только догадки. Можешь ты узнать, откуда точно пригнали этот фургон? Спроси фирму, которая его нанимала. И пожалуйста, не упоминай моего имени.
— Это так важно? — спросил Пит.
— Да. Важно.
— Тогда я позвоню им завтра утром, — сказал он.
На следующий день Пит, как только увидел меня, сказал:
— Я спрашивал об этом фургоне. Он принадлежит одному фермеру около Стейнинга. Вот здесь у меня его фамилия и адрес. — Он засунул два пальца в нагрудный карман, достал клочок бумаги и дал его мне.
— Фермер возит в этом фургоне своих скаковых лошадей, а, его ребята летом скачут на них. А когда фургон ему не нужен, он сдает его внаем этой фирме. Ты это хотел знать?
— Да, большое тебе спасибо, — сказал я и положил записку в бумажник.
К концу скачек я рассказал историю о проволоке по меньшей мере десяти людям в надежде, что, быть может, хоть кто-нибудь знает, зачем ее там натянули. Теперь об этом знал весь ипподром.
Я рассказал толстому Луи Панэйку, франтоватому букмекеру, который принимал иногда мои ставки. Он обещал «выкачать из ребят» все и сообщить мне.
Я рассказал Кальвину Боуну, профессиональному игроку на тотализаторе, у которого нюх на всякие темные дела был не хуже, чем у ищейки.
Я рассказал маленькому, тощему «жучку» — специалисту по выискиванию хороших лошадей, который жил тем, что собирал, крупицы разной случайной информации для любого, кто ему за это платил.
Я рассказал продавцу газет, который при этом потянул себя за ус и пропустил покупателя. Я рассказал ипподромному журналисту, который за милю чуял запах сенсации.
Я рассказал целой армии друзей Билла; я рассказал Клему из весовой; я рассказал старшему конюху Пита. Из всего этого старательного посева ветра я не собрал ничего, абсолютно ничего. И я должен был, очевидно, пожать бурю.
В субботу утром, когда я сидел вместе со Сциллой, детьми и Джоан за обильным домашним завтраком вокруг кухонного стола, зазвонил телефон.
Сцилла подошла к телефону, а затем вернулась, сказав:
— Это тебя, Аллан. Не пожелали назваться. Я вошел в гостиную и взял трубку. Мартовское солнце проливало сквозь окно поток лучей на большую вазу с красными и желтыми крокусами, стоявшую на телефонном столике.
— Аллан Йорк у телефона.
— Мистер Йорк, я передал вам предупреждение неделю назад. Вы предпочли его игнорировать.
Я почувствовал, как у меня на затылке зашевелились волосы и зачесалась кожа на голове. Это был мягкий, глухой, слегка хрипловатый голос, не грозный и яростный, а, скорее, голос приятного собеседника.
Я ничего не ответил. Голос сказал:
— Мистер Йорк, вы меня слышите?
— Да.
— Мистер Йорк, я против жестокости. Я в самом деле не люблю ее и всеми силами стараюсь избежать жестокости, мистер Йорк. Но иногда мне ее навязывают, иногда это становится единственным способом достигнуть результатов. Вы меня понимаете, мистер Йорк?
— Да, — сказал я.
— Если б я любил насилие, я бы послал вам на прошлой неделе гораздо более резкое предупреждение. И я даю вам еще один шанс, чтобы показать, как мне не хочется причинять, вам ало. Занимайтесь своими делами и перестаньте задавать глупые вопросы. Вот и все. Просто перестаньте расспрашивать, и с вами ничего не случится. — Наступила пауза, затем голос продолжал, и в нем впервые появился оттенок угрозы:
— Конечно, если я увижу, что насилие абсолютно необходимо, я найму кого-нибудь, чтобы применить его. Я надеюсь, вы меня понимаете, мистер Йорк?
— Да, — сказал я опять. Я подумал, о Сынке, о его скверной улыбке и о его ноже.
— Хорошо, тогда это все. Я рассчитываю, что вы будете благоразумны. До свидания, мистер Йорк. — Раздался щелчок, это он положил трубку.
Я тут же вызвал телефонистку и спросил, может ли она сказать, откуда мне сейчас звонили.
— Подождите минутку, пожалуйста, — сказала она. У нее были явно увеличены аденоиды. — Соединяли через Лондон, но дальше я проследить не смогла. Очень сожалею.
— Ну ничего. Большое спасибо.
— Не стоит, право, — сказали аденоиды. Я положил трубку и вернулся к столу.
— Кто это? — спросил Генри, густо намазывая варенье на гренок.
— Один человек по поводу собаки, — сказал я.
— Иными словами, — сказала Полли, — не задавайте ненужных вопросов и не будете получать дурацких ответов.
Генри скорчил ей гримасу и глубоко вонзил зубы в гренок. Варенье потекло на подбородок, и он слизнул его.
— Генри всегда нужно знать, кто звонит, — сказал Уильям.
— Вот так, дорогой, — сказала Спилла, стирая яичный желток с его фуфайки. — Надо есть над тарелкой, Уильям. — Она поцеловала его в белокурую макушку. Я передал Джоан мою чашку, прося еще кофе. Генри сказал:
— Аллан, ты возьмешь нас выпить чаю в Чептенхэме? И нам дадут там эти липкие кремовые штуки, как в прошлый раз, и мороженое с содовой водой, и кедровые орешки на обратный путь?
— Да, да, — с восторгом поддержал Уильям.
— Я бы с удовольствием, — сказал я, — но сегодня не получится. Как-нибудь в другой раз. — На сегодня я был приглашен к Кэт. Я собирался провести там конец недели, а в понедельник заехать л свою контору.
Увидев разочарованные детские лица, я объяснил:
— Сегодня я еду в гости к моему другу и вернусь не раньше чем в понедельник вечером.