И нападение на Билла, и предупреждение, полученное мной, решил я, были выполнены более жестоко, чем задумывалось. Билл погиб в какой-то мере из-за случайности, а со мной обошлись бы мягче, не попытайся я бежать. Я пришел к выводу, что мне надо искать человека с богатой фантазией, человека, который намеревался быть жестоким только до известных пределов и у которого маленькие петарды из-за своей сложности взрывались с большей силой, чем это было задумано.
Меня утешала мысль, что мой противник не обладает сверхчеловеческим умом. Он мог делать ошибки. «И пока самой большой его ошибкой, – подумал я, – было то, что он с таким трудом передал мне предупреждение, единственным результатом которого стало мое решение действовать еще энергичнее».
Два дня я ничего не предпринимал. Полезно было сделать вид, что предупреждение подействовало.
Я играл с детьми в покер и проигрывал Генри, потому что был занят мыслями о делах его отца.
– Ты совсем не думаешь, как ходишь, Алан, – произнес Генри с насмешливым сочувствием, отняв у меня десять фишек, когда у него на руках были только две пары.
– По-моему, он влюбился, – сказала Полли, глядя на меня оценивающим взглядом. – Этого еще не хватало!
– Тьфу! – оценил ее реплику Генри, тасуя карты.
– Что такое «влюбился»? – спросил Уильям, который, к большому неудовольствию Генри, играл своими фишками в «блошки».
– Всякие охи-вздохи, – пояснил ему Генри. – Поцелуи и прочая ерунда.
– Значит, мама в меня влюбилась, – сказал Уильям.
– Не будь дураком, – одернула брата Полли с высоты своих одиннадцати лет. – Любовь – это когда свадьба, невеста, конфетти и все такое.
– Ну, Алан, – заявил Генри оскорбительным тоном, – живо кончай со своей любовью, а то у тебя не останется ни одной фишки.
Уильям взял свои карты. У него широко раскрылись глаза и рот. Это означало, что ему достались по меньшей мере два туза. Тузы были единственными картами, с которыми он начинал торговаться. Я видел, как Генри искоса взглянул на малыша и снова стал смотреть в свои карты. Он сбросил и прикупил три карты и, когда до него дошла очередь, спасовал. Я перевернул его карты лицом – у него были две дамы и две десятки. Генри был реалистом. Он знал, когда надо сдаваться. И Уильям, прыгавший от восторга, выиграл всего четыре фишки, когда на руках у него было три туза и пара пятерок.
Не в первый раз я подумал о причудах наследственности. Билл был дружелюбным человеком, настоящим мужчиной со множеством достоинств. Сцилла очень подходила ему, она была любящей, доброй женщиной. Но никто из них не был одарен чрезмерным интеллектом, и тем не менее они наградили своего старшего сына исключительным, острым умом.
И мог ли я предположить, снимая карты для Полли и выравнивая стопку фишек для Уильяма, что Генри уже хранил в своем проницательном девятилетнем мозгу ключ к разгадке гибели его отца?
Он сам этого не знал.
Глава 7
Челтенхемский национальный фестиваль конного спорта открывался во вторник, второго марта.
Предстояли три дня скачек высшего класса, и в конюшни собрали лучших в мире скаковых лошадей. Их перевозили из Ирландии на пароходах и самолетах; здесь были отливающие золотом гнедые скакуны, получившие уже кучи призов и кубков по ту сторону Ирландского моря. В Глостершире скапливались фургоны, перевозившие лошадей из Шотландии, из Кента, из Девоншира, отовсюду. Они везли победителей Большого национального приза, чемпионов стипль-чеза, мастеров гандикапа, блистательных скакунов – это была элита скаковых лошадей.
Рассчитывая на четыре большие скачки в течение трех отведенных на это дней, сюда устремились все жокеи-любители, которые могли выпросить, одолжить или купить на это время скаковую лошадь. Скакать в Челтенхеме было великой честью, а выиграть – незабываемым событием. Жокеи-любители ждали этого фестиваля со страстным нетерпением.
И только Алан Йорк не испытывал этого страстного нетерпения, когда ставил свой «лотос» на стоянку. Я не мог бы этого объяснить и сам, но почему-то ни шум собирающейся толпы, ни полные ожидания лица, ни бодрящий холодок солнечного мартовского утра, ни перспектива скакать на трех хороших лошадях – абсолютно ничто меня не трогало.