Она налила чая, и Кэт передала мне чашку. За чаем были сэндвичи с паштетом и домашний торт, политый мадерой, и хотя я по возможности избегал чаепитий, в Брайтоне я не успел пообедать и теперь чувствовал сильный голод. Я ел и пил, а тетя Дэб говорила.
– Кэт сказала мне, что вы жокей, мистер Йорк. – Она произнесла это так, словно обвиняла меня в уголовном преступлении. – Я, конечно, понимаю, что вам это покажется забавным, но, когда я была молода, нам не рекомендовали знакомство с людьми такого рода занятий. Тем не менее Кэт здесь у себя дома, и она знает, что может приглашать кого угодно.
Я кротко возразил:
– Но ведь известно, что Обри Гастингс и Джеффри Беннет были жокеями, а их охотно принимали в обществе, когда… э-э… когда вы были молоды.
Она удивленно подняла брови:
– Но они были джентльменами.
Я взглянул на Кэт. Она сидела, прижав руки ко рту, глаза ее смеялись.
– Да, – согласился я, стараясь не улыбаться, – это, конечно, меняет дело.
– Тогда вы в состоянии понять, – сказала тетя Дэб, немного оттаивая, – что я не могу полностью одобрить новые интересы моей племянницы. Одно дело быть владелицей скаковой лошади, и совсем другое – заводить личное знакомство с жокеями, которых нанимают, чтобы они на этой лошади скакали. Я очень привязана к моей племяннице. Я не хотела бы, чтобы у нее появились нежелательные знакомства. Она слишком молода и, вероятно, вела слишком замкнутый образ жизни, чтобы понимать, что приемлемо, а что нет. Но я уверена, что вы-то это понимаете, мистер Йорк?
Кэт отчаянно покраснела.
– Тетя Дэб? – вымолвила она. Очевидно, все оказалось даже хуже, чем она предполагала.
– Я очень хорошо понимаю вас, миссис Пенн, – заверил я.
– Прекрасно, – сказала она. – В таком случае, я надеюсь, вы приятно проведете у нас время. Можно предложить вам еще чаю?
Твердо указав мне мое место и получив в ответ то, что она сочла согласием с ее мнением, она была готова стать любезной хозяйкой. Тетя Дэб обладала спокойной уверенностью человека, желания которого обрели статус закона с самого детства. Она перешла к приятной беседе о погоде, о своем саде, о том, как солнечный свет действует на рост нарциссов.
Потом дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Я встал, а Кэт сказала:
– Дядя Джордж, это Алан Йорк.
Он выглядел лет на десять моложе жены. У него были густые, тщательно причесанные седые волосы, розовое лицо гладко выбрито и влажное, словно он только что вышел из ванной. Когда он пожимал мне руку, его ладонь оказалась мягкой и тоже влажной.
Тетя Дэб без всякого неодобрения в голосе заявила:
– Ты знаешь, Джордж, мистер Йорк – один из жокеев, друзей Кэт.
Он кивнул:
– Да, Кэт говорила мне, что вы приедете. Рад вас видеть у себя. – Он наблюдал, как тетя Дэб наливает ему чай, и, принимая у нее из рук чашку, поглядел на нее с удивительно нежной улыбкой.
Дядя Джордж был слишком толст для своего роста, но он не был толстяком с выпирающим животом. Толщина была разлита по всему его телу, словно он был подбит жиром. Создавалось общее впечатление жизнерадостной полноты. У него было неопределенно-добродушное выражение лица, какое часто бывает у толстяков, этакая мягкая, почти глуповатая расслабленность лицевых мускулов. И в то же время его глаза под пухлыми веками, испытующе глядевшие на меня поверх края чашки, были острыми и неулыбающимися. Он напоминал мне многих дельцов, которых я встречал по своей работе, людей, которые хлопают тебя по спине, предлагают пойти сыграть партию в гольф, которые одной рукой достают для тебя икру и бутылку крега сорок девятого года, а другой пытаются перехватить у тебя контракт.
Он поставил свою чашку, улыбнулся. И прежнее впечатление померкло.
– Мне крайне интересно встретиться с вами, мистер Йорк, – сказал он, усаживаясь и жестом предлагая мне тоже сесть. Он внимательно разглядывал меня – дюйм за дюймом, – в то время как я рассказывал ему, что думаю о Поднебесном. Мы с Кэт стали обсуждать достоинства этой лошади, то есть в основном говорил я, так как Кэт понимала немногим больше того, что она знала до Пламптона, а у дяди Джорджа все познания о скачках сводились к тому, что Солнечный Полдень был победителем Дерби в тридцать седьмом.
– Он помнит об этом из-за «Бешеных собак и англичан», – сказала Кэт. – Он все время напевает эту песню, и я не уверена, что он знает кличку еще хоть одной лошади!
– А вот и знаю! – запротестовал дядя Джордж. – Буцефал, Пегас, Черная Бесс.
Я засмеялся:
– Почему же вы тогда подарили племяннице скаковую лошадь?