– А почему ты выжидал целых десять дней, прежде чем послать ему первую записку? – спросил я.
– Да просто раньше не додумался, – чистосердечно признался Сэнди. – Но ведь отплатил-то я ему что надо, верно? Его чуть не лишили лицензии в Челтенхеме, он после этого напился до чертиков, три дня потел в турецких банях, и все по милости вашего покорного слуги! – Сэнди просто сиял. – Эх, видел бы ты его в этих турецких банях! Мокрая курица, тряпка, дерьмо. Он обливался слезами и умолял меня спасти его. Меня! Вот умора-то! Я чуть не лопнул от смеха. Просто мировая получилась месть!
– И через канат в Пламптоне тоже ты его перебросил? – спросил я.
– Ничего подобного! – ответил Сэнди с негодованием. – Это он тебе сказал? Вот врун проклятый! Он сам упал, я видел. Ну, я еще нагоню на него страху. – Рыжие волосы Сэнди торчали щетиной, темные глаза сверкали. – Подожди, брат, я еще не такое придумаю! Спешить некуда. Я ему дам жизни, он еще у меня покрутится, муравьев ему в штаны! Ну да ты не думай, я придумаю что-нибудь безобидное. – И Сэнди принялся хохотать, а потом добавил: – Скажи-ка, раз уж ты такой знаменитый сыщик, а как насчет того, другого дела? Продвинулось хоть сколько-нибудь?
– Да не особенно, – вздохнул я. – Хотя я знаю гораздо больше, чем на прошлой неделе, и надежды не теряю. А ты ничего нового не слышал?
– Ни звука. Не сдаешься, значит?
– Нет, – сказал я.
– Ну что ж, желаю успеха! – заявил Сэнди, ухмыляясь.
Служитель просунул голову в дверь:
– Жокеи, на выход!
Приближалось время первого заезда.
Сэнди надел шлем, вынул вставные зубы – два средних резца верхней челюсти, – завернул их в платок и сунул в карман пиджака на вешалке. Он, как и большинство жокеев, никогда не проводил заезд со вставными зубами, боясь потерять их или проглотить при падении. Он улыбнулся мне беззубой улыбкой, сделал прощальный жест рукой и выскочил под дождь.
Дождь продолжал лить и через час, когда я вышел, чтобы отработать свое на Палиндроме. Пит ждал меня в паддоке. Вода ручьями стекала с полей его шляпы.
– Ну разве не чертов день? – сказал он. – Одно утешение, что мокнуть приходится тебе, а не мне. Я уже наглотался воды, пока скакал. Надеюсь, ты хорошо плаваешь?
– А что? – удивился я.
– А то, что, если ты хороший пловец, ты умеешь держать глаза открытыми под водой.
Я думал, что это одна из его шуток, но Пит был серьезен. Он показал на очки, висевшие у меня на шее:
– Это тебе не понадобится сегодня. Такая грязища из-под копыт, моментально заляпает.
– Тогда я их опущу.
– Сними их совсем. Они только мешают, – посоветовал он.
Я снял очки и, повернув голову, чтобы перекинуть резинку через шлем, увидел человека, идущего по ту сторону ограды паддока. Народу там почти не было из-за дождя, и я ясно разглядел его. Это был Берт, тот самый тип, который прогуливал лошадь возле фургона в мейденхедском лесу. Один из шоферов фирмы «Такси Маркони».
Он не смотрел на меня, но его вид вызвал у меня неприятное чувство, что-то вроде электрошока. Зачем его сюда принесло? Может быть, он проехал сто сорок миль только для того, чтобы насладиться вечерней скачкой под дождем?
Я посмотрел на Палиндрома, медленно плетущегося по кругу под непромокаемой попоной.
Фаворит… Верняк!
Я вздрогнул.
Я знал, что уже весьма продвинулся к своей цели – к человеку, виновному в смерти Билла. Я пренебрег его настойчивыми предупреждениями, оставил слишком заметный след и запросто мог из охотника стать жертвой. Я нутром чувствовал, что Берт в Бристоле не один и что меня предупреждают в третий раз.
Но бывают минуты, когда приходится презреть интуицию, и это была одна из таких минут. Палиндром – фаворит… Что было сделано однажды, может быть повторено, и где-нибудь на залитой дождем скаковой дорожке меня, быть может, уже ждет новый моток проволоки… Я был уверен в этом, что бы там ни подсказывала логика.
Было слишком поздно отказываться. Палиндром фаворит, на которого уже сделаны ставки, и он в отличной форме – ни хромоты, ни кровотечения из носа, ни одного весомого предлога, чтобы в последнюю минуту можно было снять его с заезда. А если бы я сам внезапно заболел и не смог скакать, мне бы тут же нашли замену. Я не мог послать другого человека в своем камзоле, чтобы он попал в ловушку, предназначенную мне.