Если я без всяких объяснений откажусь предоставить Палиндрома для участия в скачках, моя жокейская лицензия будет аннулирована, а меня больше никогда не допустят на ипподром.
Если бы я сказал распорядителям, что кто-то хочет с помощью проволоки подстроить падение Палиндрома, они, может быть, послали бы служащего на скаковую дорожку осмотреть препятствия, но он не нашел бы там ничего. Я был убежден, что если проволока будет натянута, то это произойдет в последний момент, как было в случае с Биллом.
Если я буду участвовать в скачке, но стану придерживать Палиндрома и не полезу вперед, проволоку могут не натянуть вообще. Но у меня упало сердце, когда я поглядел на лица уже скакавших сегодня жокеев: надо было видеть, в каком состоянии они вернулись с предыдущего заезда. Лица, камзолы – все заляпано грязью так, что невозможно различить их цвета даже в двух шагах. Мои собственные цвета – кофейный и кремовый – были бы и вовсе неразличимы. Человек, ждавший с проволокой в руках, не мог бы с уверенностью сказать, какая лошадь идет первой, но он, несомненно, ждал бы меня и действовал соответственно.
Я взглянул на других жокеев в паддоке, неохотно снимавших плащи и садившихся на лошадей. Их было около десятка. Это были парни, которые многому меня научили и считали меня своим человеком, парни, общением и дружбой с которыми я наслаждался не меньше, чем скачкой. Если бы я подставил кого-нибудь из них под удар вместо себя, я больше не смог бы смотреть людям в глаза.
Ничто не могло мне помочь. Придется скакать на Палиндроме впереди всех и надеяться на лучшее. Я вспомнил слова Кэт: «Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, плевать на опасность».
Плевать на опасность! В конце концов, я могу упасть в любой день и без всякой проволоки. Если я упаду сегодня с ее помощью – плохо дело. Но исправить ничего нельзя. И ведь я мог ошибиться: никто ее не видел, эту проволоку.
– Что с тобой? – спросил Пит. – Привидение померещилось?
– Ничего, все в порядке, – ответил я, снимая пиджак. Палиндром стоял рядом, и я похлопал его по спине, любуясь его великолепной, умной мордой. Теперь меня больше всего тревожил конь – пусть хотя бы для него эти десять минут не окажутся последними.
Я вскочил в седло и, посмотрев на Пита сверху, сказал:
– Если… если Палиндром упадет во время этой скачки, пожалуйста, позвони инспектору Лоджу в мейденхедский полицейский участок и расскажи об этом.
– Какого черта?.. – начал Пит.
– Обещай мне, – настаивал я.
– Ладно. Но я не понимаю… Ты же сам можешь сказать ему, если хочешь! Ничего с тобой не случится.
– Может быть, ничего, – согласился я.
– Я тебя встречу на парадном кругу для победителей, – сказал он и похлопал Палиндрома по крупу, когда мы тронулись.
Дождь хлестал нам в лицо, когда мы выстраивались на старте перед трибунами. Нам предстояло сделать два круга. Старт был дан, и мы рванули.
Две или три лошади взяли первый барьер раньше меня, но понемногу я вывел Палиндрома вперед и возглавил скачку. Он был в отличной форме и прыгал с изящной плавностью стиплера высшего класса. В любой другой день я, чувствуя под собой это мощное и легкое тело, испытывал бы наслаждение, которое трудно выразить словами. Теперь же я почти ничего не замечал.
Вспоминая падение Билла, я каждую секунду ждал, что вот-вот мелькнет за забором человек, разворачивающий проволоку… Тогда я намеревался послать Палиндрома в прыжок раньше, чем положено, чтобы он навалился на проволоку грудью, когда на исходе прыжка уже минует высоту, на которой она натянута. Тогда, как я надеялся, он сможет весом своего тела порвать или стянуть проволоку вниз и приземлиться на ноги, а если даже и не удержится на ногах, то это не будет сокрушительным падением, как случилось с Адмиралом. Но человек предполагает, а Бог располагает, так что я сомневался, смогу ли заставить такого прирожденного прыгуна, как Палиндром, сбиться с темпа и взвиться в воздух хоть на долю секунды раньше времени.
Мы закончили первый круг без происшествий, хлюпая по мокрому полю. Оставалось пройти еще примерно милю, когда на противоположной от трибун прямой я услышал за собой стук копыт. Я обернулся. Большинство всадников шли плотной группой далеко позади, но двое упорно нагоняли меня и уже почти поравнялись с Палиндромом.
Я подбодрил коня, и мы легко оторвались от преследователей примерно на пять корпусов.
Никто не перешел дорожку за препятствием.
Я не видел никакой проволоки.
И все-таки Палиндром задел ее.
Если бы не эти двое, настигавшие нас, я не стал бы подгонять Палиндрома. Я почувствовал, как что-то хлестнуло его по ногам, когда мы взмыли над последним барьером на противоположной прямой, и я вылетел из седла, как пуля. Пока я катился по земле, другие лошади взяли препятствие. Они, конечно, никогда не наступили бы на лежащего человека, если бы могли избежать этого, но в данном случае они попытались обогнуть оглушенного падением Палиндрома, и я оказался у них на пути.