Повязки панцирем сдавливали грудь, до головы нельзя было дотронуться, кожа, черная от синяков, саднила, я плохо спал и был в скверном настроении. Три таблетки аспирина вместо завтрака ничуть не помогли.
Оставалось надеть носки. Я попытался сделать это единственной действующей рукой, но обнаружил, что достать ноги рукой можно лишь согнувшись, а у меня это не получалось. Обозлившись, я швырнул носки в угол комнаты. В больнице мне помогла одеться белозубая сиделка. Из упрямства я не стал обращаться за помощью к отцу.
Созерцание в зеркале распухшего черно-желтого небритого лица не улучшило настроения. Замечание Генри о пришельцах из космоса было не так далеко от истины. Я еще задержался, чтобы почесать зудевший шов на щеке, кое-как соскреб электробритвой самую густую щетину, наспех пригладил волосы щеткой, сунул босые ноги в шлепанцы. В один рукав домашней куртки я еще кое-как пролез, другую полу просто набросил на плечо и осторожно зашаркал вниз по лестнице.
Надо было видеть лицо Лоджа, когда он поднял на меня глаза, – хоть картину рисуй.
– Если вы смеетесь надо мной, я просто сверну вам шею. На следующей же неделе, – пообещал я.
– Я не смеюсь, – возразил Лодж, стараясь сохранить серьезное выражение, в то время как ноздри у него так и дрожали.
– Это совсем не смешно, – произнес я выразительно.
– Конечно.
Я, нахмурившись, посмотрел на него.
Мой отец, сидевший в глубоком кресле у огня, сказал, взглянув на меня поверх газеты:
– Мне кажется, тебе нужен хороший стаканчик бренди.
– Еще только половина одиннадцатого. – Я был зол как черт.
– Несчастные случаи происходят в любое время дня, – изрек отец, – а тут, похоже, назревает именно такая ситуация.
Он открыл угловой буфет, в котором Сцилла держала спиртное, налил мне одну треть бокала коньяку и добавил содовой. Я заныл, что это слишком рано, слишком крепко и вообще ни к чему.
Отец протянул мне бокал.
– Выпей и перестань стонать, – потребовал он.
Разозлившись, я сделал большой глоток. Коньяк был крепким и жгучим, он обжег мне горло. Я процедил второй глоток сквозь зубы, чуть разбавленный спирт пощипывал десны, и когда я проглотил его, то почувствовал, как он горячо разлился по пустому желудку.
– Ты завтракал? – спросил отец.
– Нет, – ответил я.
Я сделал глоток поменьше. Коньяк действовал быстро, унося дурное настроение, и через минуту-другую я почувствовал себя довольно сносно. Лодж и отец пристально наблюдали за мной, словно я был подопытным животным, подвергнутым эксперименту.
– Ну ладно, – пробурчал я, – мне лучше. – Я взял сигарету из серебряной шкатулки на столе, прикурил и заметил, что солнце светит.
– Вот и хорошо. – Отец снова сел в кресло.
Не было нужды представлять их друг другу: похоже, они познакомились, пока ждали меня. Видимо, Лодж рассказал отцу и о моем приключении в лошадином фургоне возле Мейденхеда – деталь, которую я опустил в письмах. Я счел это предательством самого низкого пошиба, я так и заявил Лоджу. Еще я рассказал им, как мы с Кэт выследили фургон и как эта линия расследования зашла в тупик.
Я переместился на подоконник, подставив спину солнцу. Сцилла подрезала цветы в саду, я помахал ей рукой.
Лодж, который на этот раз был не в форме, а в сером фланелевом костюме, открыл портфель, лежавший на столе, и вытащил из него несколько бумаг. Он сел за стол, разложил их и сказал:
– Мистер Грегори позвонил мне в полицейский участок утром после вашего падения в Бристоле.
– За каким чертом ему это понадобилось? – спросил я.
– Вы его просили об этом, – ответил Лодж. Он помедлил, а затем продолжил: – Я понял из слов вашего отца, что у вас был… мм… провал в памяти.
– Да. Я восстановил большую часть того дня в Бристоле, но не помню ни то, как вышел из весовой, чтобы сесть на Палиндрома, ни как скакал, ни как свалился. Последнее, что осталось в памяти, – Сэнди под дождем. Почему я просил Пита позвонить вам, если упаду?
– Очевидно, вы не исключали такой возможности. Так что я в неофициальном порядке расследовал обстоятельства вашего падения. – Он внезапно улыбнулся. – Я теперь трачу на вас все свободное время. И чего я с вами вожусь, не знаю.
Я подумал, что он просто пристрастился к своей работе, как пропойца к вину. Он уже не мог без нее.
Инспектор продолжал:
– Я поехал в конюшни Грегори и осмотрел Палиндрома. У него отчетливый рубец спереди, знаете, на двух таких мягких выступах…
– На груди, – пробормотал я.
– Да, на груди. И я догадываюсь о его происхождении.
– О нет! – воскликнул я.