Эдуард должен умереть при свете, в сиянии власти, а не в темной комнате, лишенный всех атрибутов своего сана и должного почтения. Он не холоп какой-нибудь.
— Так не положено…
— Зажигайте! Почему он не может умереть при свете, как жил всю жизнь?
С величайшей неохотой отец Годфри подчинился, и вся комната ярко осветилась, будто перед началом королевского пира. Я тронула Эдуарда за руку, уже без уверенности в том, что он проснется. Однако веки его слабо дрогнули. Он повернул ко мне голову.
— Пить.
Говорил он тихо, с трудом, дышал тяжело. Я налила в кубок вина, поднесла к его губам, потом взбила повыше подушки, чтобы ему было удобнее смотреть на нас. Его взгляд упал на корону, которую я приказала принести сюда и положить на ложе рядом с ним.
— Это ты распорядилась? — спросил он, едва шевельнув губами, — все, что осталось от его некогда неотразимой улыбки. — Спасибо. — Протянул руку и коснулся усыпанного драгоценными камнями золота. — Надеюсь, я поддерживал веру всеми силами, какие Господь мне даровал… — Сердце мое переполнилось восхищением перед ним и болью от неизбежной скорой потери. Эдуард снова тяжело вздохнул. — Она уже больше не принадлежит мне. Ее станет носить мальчик, да поможет ему Бог и да укрепит его. Разве может десятилетний ребенок?..
— Вас ждут сейчас дела более важные и неотложные, государь. — Священник шагнул к ложу и поднял висевшее на шее распятие. — Вашей бессмертной душе…
— Рано. Душа подождет.
— Государь… Я призываю вас покаяться в грехах.
— Я сказал: рано. Поговори со мной, Алиса.
Поговорю. Без слез и причитаний. Притворимся, что нам некуда торопиться, и я стану, как всегда, развлекать короля. Эдуард умрет так, как ему хочется. Я присела на краешек постели, повернулась спиной к священнику — словно мы с королем наедине, как часто бывало когда-то.
— О чем поговорим? — спросила я.
— О днях моей славы. О том времени, когда я был самым могучим королем Европы.
— Что же я скажу? Я еще не знала вас, когда вы одержали свою блестящую победу при Креси.
— Ах да!.. Я и забыл. Ты же была тогда ребенком…
— Даже не родилась еще.
— Верно… Тогда со мной была Филиппа.
— Конечно. Она ни на минуту не переставала любить вас за все годы, что провела с вами вместе.
— Государь!.. — высунулся из-за моей спины священник.
— Оставьте его в покое!.. — шикнула я на него.
— Тогда давай вспомним тот день, когда мы в последний раз охотились на оленей в Элтхеме, — попросил Эдуард.
— Ваши гончие подняли матерого оленя. Конь под вами был выносливый, и вы мчались за дичью, не уступая никому. — То было в один из дней, когда к нему вернулись силы. У меня перехватило горло.
— Никому, правда ведь? Несмотря на свои годы…
— Никто не мог сравниться с вами.
— Славный был денек. — Эдуард прикрыл глаза, словно видел мысленным взором картины былого величия.
— Это святотатство — говорить с ним об охоте, — прошипел мне отец Годфри. — И потакать ему в этом. — Он повернулся к Эдуарду. — Государь!..
Король поднял на него усталые глаза.
— Я еще не умер, Годфри.
— Вам нужно примириться с Богом!
— Как? — Взгляд Эдуарда вдруг стал до ужаса проницательным. — Просить прощения за всех, кто пал на полях сражений во Франции? И вы воображаете, будто Он простит мне то, что я послал стольких людей на смерть?
— Простит, если вы покаетесь. — Отец Годфри снова высоко воздел распятие.
— Как может он каяться в том, что принесло ему величие и славу? — вмешалась я.
— Перестань, Алиса! — Как всегда, Эдуард проявлял больше сдержанности, чем я. — А помнишь, как мы пускали соколов со стен Виндзорского замка? Вот на это стоило посмотреть… — Эдуард умолк, слышалось только его тяжелое дыхание. Потом позвал меня: — Алиса!
— Я здесь.
— Мне… очень жаль, что все это закончилось.
— Он уходит от нас. — Отец Годфри налетел на меня, как жалящее насекомое. — Дайте же ему покаяться. Он не должен умереть без отпущения грехов.
— Он поступит так, как пожелает сам. — Я погладила руку Эдуарда, ощущая, какой хрупкой она стала. — Он всегда делал все по-своему. Всевышний неизменно являл ему Свою милость и знает за ним много благочестивых дел, так что в рай он попадет независимо от отпущения грехов.
— Пресвятая Дева! Уговорите же его исповедаться!
Терпение мое лопнуло. Я вскочила на ноги, вынудив священника попятиться.