Трагический этот образ вновь показался Маше чудно близким. В нем-то и было решено явиться назавтра пред ясны очи питерских туристов. Русских стихов еще со школы ее память хранила наизусть с избытком – останется для полного вживания выучить несколько собственных русских и немецких стихотворений бедной Лизы плюс перечитать в ближайшие дни в Публичке книги, с которыми Маша работала тогда над своим докладом. Что там было? Статья профессора и цензора Никитенко «Жизнеописание девицы Елисаветы Кульман» в «Библиотеке для чтения» да сочинение того самого наставника-немца Карла Гросгейнриха «Елисавета Кульман и ея стихотворения».
За первый рабочий день с ней сфотографировались лишь дважды. Потом один раз. На третий день – опять дважды. Ни образ ее, ни взволнованные декламации совершенно не интересовали туристов. Хозяйка по вечерам в офисе усмехалась с легким подозрением, но, видимо, контролер подтверждал, что новенькая не левачит. Екатерины сочувствовали ей, Петры поглядывали скептически. Устало возвращаясь домой к ночи с тощим заработком в кармане, Маруся начинала уже подумывать, что опять занялась не своим делом, что зря теряет время, торча каланчой на Сенатской площади, и что надо бы ей поискать другую работу.
А потом она встретила своего императора.
Маша увидела его погожим утром, когда курила в уголке у метро, перед тем как идти на точку. Он шел от выхода с «Адмиралтейской» – одинокий уличный император. В синем военном мундире из ее собственной, Лизиной, эпохи – белые лацканы с золочеными пуговицами, эполеты, белый жилет и кюлоты – красивый, молодой, слегка полноватый, с узнаваемой простой черной двууголкой в руках. Видимо, ухватив на ходу краешком глаза чье-то пристальное внимание, незнакомец и сам повернулся к ней. Скользнула улыбка, он остановился, слегка склонив голову, а затем приблизился к ней.
– Кто вы? Я вас раньше не видел.
Она представилась Елизаветой – уточнив, коротко перехватывая недоуменный взгляд собеседника, что по отчеству она не Петровна, а Борисовна. Император непонимающе развел руками. Тогда она в нескольких словах рассказала ему о своей Елизавете Кульман.
– Когда к вам обращаешься, то голос сам так и рвется прибавить: «Мой государь, император, сир». – Она усмехнулась в конце своего резюме.
– Что ж, это хорошо. – Он тоже улыбнулся. – В нашем бизнесе чем узнаваемей – тем лучше. Я вот поначалу, как подался в аниматоры, раздумывал о Пестеле. Но ведь это всегда представляться, объясняться. Да и кто, знаете ли, захочет фоткаться с повешенным?
Лиза бросила взгляд в сторону переулка.
– Пора идти? – спросил собеседник. – А давайте сегодня вечером поболтаем где-нибудь в кафе? Расскажете мне подробней историю своей героини?
– Вообще-то… – сказала она, но запнулась и чуть поджала тонкие губы, – у Елизаветы Кульман шестеро родных братьев погибли в наполеоновских войнах.
– Наверняка они сражались доблестно и пали героями, да? Увы, война состоит из непредусмотренных событий, как говорил прапрадед вот этого человека. – Он легко пристукнул ладонью по лацкану на груди. – И смерть, как правило, встречается в первых пунктах этого списка. Мне тоже пора бы уже. Ну что, условимся здесь в девятнадцать часов? Я Илья. Придете?
Да, Марусе хотелось увидеться еще раз с этим странным человеком. Пусть она и не понимала до конца, чего в ее желании больше: того, что ей было лестно, или того, что интересно, – но мысль о нем весь день кружилась в голове крохотной мошкой. Сам тот день, хоть и будний, выдался необычайно и негаданно денежным: она продала Елизавету на двенадцать фотографий. Предупредив Надежду Витальевну, что немного задержится, Маруся была в назначенном месте без десяти семь. Ровно в семь появился Илья.