— Только кратко, — сказал Верблюд. — Что произошло на КСП?
И уставился на Вадима.
— На Объекте, что ли? — уточнил тот.
— Только кратко, — повторил Верблюд, придвигая к кровати стул и вежливым жестом предлагая Хмурому сесть.
Хмурый жестом же показал: садись, мол, садись — и отошел к окну, якобы поглядеть на забор, однако же ушки у него были на макушке, так и топорщились.
— Вы про эту стрельбу? — сказал Вадим. — Так я не виноват. Можете спросить у Завехрищева.
— Завехрищев говорит, что толком ничего не понял, — усмехнулся Верблюд, усаживаясь. — Так что выкручивайся сам.
— Это он, наверное, для того, чтобы не показаться дураком, — сказал Вадим. — Дело в том, что стрелял Грабов.
— Грабов, который уже восемнадцать часов, как был мертв? — вновь усмехнулся Верблюд, на сей раз более презрительно. — Ты, парень, ври, да не завирайся.
— Ну хорошо, пусть стрелял Грабов, — не оборачиваясь, вмешался Хмурый. — Выпущен был весь рожок. Завехрищев должен был это увидеть. У него было время. Однако же…
— Однако же он отрицает, что видел Грабова, — подхватил Верблюд. — И я понимаю его. Не мог человек в здравом уме видеть, что покойник стрелял из чужого автомата, а если говорит, что видел, значит, у него с чердаком не все в порядке.
Хмурый повернулся и спросил:
— Как ваш автомат оказался у Грабова?
— Вывернул из рук, — ответил Вадим. — Он был как из железа, этот Грабов.
— Значит, он пострелял, этот Грабов, потом вернул тебе автомат, не оставив на нем ни одного своего отпечатка, залез под брезент и во второй раз дал дуба, — сказал Верблюд. — Так, что ли?
— Нет, он попросту исчез, — произнес Вадим, понимая, что Дело плохо. Этот Завехрищев, этот подлец, явно спасал свою задницу. Явно и подло. Оно конечно, кто поверит, что покойник, да еще со стажем, как-никак восемнадцать часов прошло, способен на подвиги, но ведь он, этот подлый Завехрищев, все видел собственными глазами. Будешь компотом отдавать, будешь компотом отдавать. Ну скотина, ну подонок.
— Я понимаю, вы сейчас проклинаете Завехрищева, — сказал Хмурый. — Действительно, единственный свидетель — и все отрицает не в вашу пользу. Тогда докажите, что он врет. Но только без этих, без рогатеньких.
Да как же без них-то, если именно они, рогатенькие, во всем и виноваты? Вы, ребята, чем приставать к болезному, взяли бы да разобрались, отчего это вдруг погибла охрана Объекта, которая находилась на КСП, а также группа наблюдения в неприступном бункере. Если первых можно было перестрелять либо накрыть пыльным мешком, то к тем, что в бункере, вообще никто не мог подступиться. Их-то кто порешил?
Вадим примерно так и сказал.
— Это уже другой вопрос, — не моргнув глазом, отреагировал Верблюд. — Тут работает комиссия, она во всем разберется. Не волнуйся, парень, не такое раскручивали.
Он прищурился и добавил:
— Ты вот все финтишь, Петров, все тень наводишь, а мужичок-то тоже на тебе. Или, скажешь, это опять Грабов? Ишь ты, любитель пострелять, мать твою.
Вадим досадливо отвернулся, а Верблюд встал и заявил:
— У тебя, Петров, впереди вечер и еще ночь. Постарайся придумать что-нибудь правдоподобное ради своей же пользы. Чтобы потом люди при твоем имени не плевались.
— Да уж, вы постарайтесь, — поддержал Хмурый Верблюда, но уже мягче. — Порой о чем-нибудь забываешь, о чем-нибудь очень существенном, очень важном. О том, например, что стрелок ты пока неважнецкий и попасть в сердце для тебя проблема, потому что ты точно не знаешь, где оно находится.
Верблюд покосился на Хмурого, но тот продолжал как ни в чем не бывало.
— Или же о том, что в тумане, не видя человека, выстрелить ему прямо в грудь невозможно. И как бы ты ни был силен, тебе ни за что не одолеть обладателя черного пояса Велибекова. Ну и так далее. И еще, Петров, не вздумайте сотворить с собой какую-нибудь глупость. Бывает, знаете ли, у некоторых желание выкинуть ночью, особенно под утро, этакий фортель: а вот, мол, я вас, дураков, оставлю с носом. Поберегите свое доброе имя.
— Доброе! — фыркнул Верблюд, закипая. — Вы бы еще, товарищ подполковник, его к ордену представили.
— Спокойно, капитан, спокойно, — одернул Верблюда Хмурый. — Нагнали тут страхов на парня, а завтра следственный эксперимент. Он и наговорит невесть что с перепугу-то.
— Может, и так, — процедил Верблюд.
Пообещав завтра приехать в девять, они ушли, а Вадим стал думать, какая же все-таки сволочь этот капитан и какой хороший человек этот подполковник, даром что хмурый. Взял да подсказал, о чем говорить. А ведь действительно: не умел он так стрелять, да еще из автомата — что ни выстрел, то в сердце. Есть, в конце концов, результаты зачетных стрельб, где прямо сказано, что рядовой Петров стреляет на четверку. Правда, там на дальность, по фигуре, а тут ребята стояли рядом. Но все равно ведь на четверку же, не на пятерку. В общем, надо хорошенечко обдумать, что сказать, а то этот Верблюд прицепится к словам — нипочем не отцепишься. Нет, ну сволочь. Чтобы, говорит, потом люди не плевались. Скотина. А Завехрищев какая скотина!