Сидя на матраце и цибаря крепкую едкую папиросу, Вадим разглагольствовал:
— Два раза, считай, вырвался из зоны и людей вывел, а что взамен? Сижу нагишом в курятнике и жду, пока затравят собаками. В перспективе через три недели деревянный бушлат.
— Это верно, — поддакнул Завехрищев. — На-ка, дерни. — И протянул наполовину налитый стакан.
Выпив и хлебнув водицы из ковшика, Вадим продолжал, смоля папиросу:
— Что мы им плохого сделали? Ни хрена мы им плохого не сделали, а они с собаками. Мрак. Нам теперь, Витек, надо друг за друга держаться. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что одному как-то боязно, а вдвоем веселее. Будем держаться?
— Будем, — согласился Завехрищев, бесцеремонно отпихивая Вадима и растягиваясь на топчане. — Извините, я вас, кажется, лягнул, мадам? Простите старую лошадь.
Вадим, который едва не сверзился на пол, поперхнулся дымом и с натугой сказал:
— Нам теперь, как пролетариям, терять нечего. Поэтому мы пойдем в другую степь. Пойдем?
— Пойдем, — воодушевленно ответил Завехрищев и попросил: — Вадимчик, будь добр — кинь папироску и огоньку.
В этот момент солдат выстрелил из огнемета, и наверху с ревом загудело пламя. В пещере заметались тени, стало много светлее. И теплее.
Вадим на нетвердых ногах подошел к лазу и выглянул наружу.
— Поджарить хотят, сволочи, — сообщил он. — Налили, поди, бензину и ждут, пока сгорит крыша. А она, едрена вошь, не горит. Зато красиво.
На самом деле, снизу горящий дым смотрелся просто великолепно. Из розового превратился в перламутровый, с серебристыми переливами. Он был таким ярким, что слепил глаза. Каждая волна преломляла исходящий из него свет, и тогда тени от предметов резко меняли свое положение.
Продолжалось это несколько секунд, затем огонь погас, и все вокруг сделалось тусклым, будничным, серым.
— Тебя не дождесси, — сказал Завехрищев, вставая с лежака. — а теперь, коли встали, давай сперва выпьем, а потом покурим.
— Как бы все на свете не пропить да не прокурить, — озабоченно отозвался Вадим, опасаясь, что служебное рвение может подвигнуть автоматчиков на такую пакость, ну просто такую пакость, что до Знания дело не дойдет. — Давай-ка, пожалуй, начнем.
— Ты постой, постой. — Завехрищев от неожиданности перелил через край, схлебнул и со стаканом на весу осторожно присел на топчан. — Вот так-то оно вернее. Ты куда гонишь-то? Ты вот мне, темному, объясни, куда гонишь?
Епихин сапогами зарыл Верблюда, после чего помог Хмурому, который вдруг сделался очень послушным, подняться с колен и повел к вертолету.
— Все нормально, — приговаривал он. — Все нормально. Хмурый молчал, в глазах его стояли слезы.
— Что тут у вас произошло-то? — бормотал Епихин, бережно придерживая Хмурого за талию. — Хоть бы кто объяснил. И что тут у вас вообще происходит?
— Петров, — сказал вдруг Хмурый бесцветным голосом. — Он все знает. Обязательно найдите Петрова, иначе катастрофа.
— Какая катастрофа? — спросил Епихин, спросил нежно, чтобы не испугать Хмурого.
— Есть какая-то неизвестная нам сила, — ответил Хмурый. — Непонятного характера и назначения. Эта сила уничтожила отряд спецразведки. Спаслись только Петров и Завехрищев. Эта сила уничтожила мою группу, шутя расправилась с капитаном Эскнисом, а вы знаете капитана Эскниса.
Епихин кивнул и помрачнел.
— Остались я, Петров и Завехрищев, — монотонно продолжал Хмурый. — Завехрищев, думаю, остался до кучи, для отвода глаз. Все дело в Петрове. Не упустите его. Если ничего не получится — убейте.
Он сжал виски ладонями и застонал. Епихину почудилось даже, что из головы Хмурого доносится какое-то жужжание.
Так же неожиданно Хмурый успокоился, опустил руки, мышцы его расслабились — Епихин, придерживавший его за талию, это сразу почувствовал.
— Вот и славно, — сказал он, решив, что подполковник пришел в себя. — Разберемся. Возьмем обоих.
Он посмотрел на Хмурого и ужаснулся, потому что глаза у того были абсолютно пустые.
Хмурый безвольно, с идиотской улыбкой, позволил отвести себя в вертолет, уложить на носилки и привязать к ним ремнями.
— Прости, друг, — сказал Епихин глядящему в потолок Хмурому. — Это чтоб сам себя не покалечил.
После чего вышел наружу и вразвалку затрусил к своим ребятам.
— Надо поесть, — сказал Вадим.
После двух стаканов крепчайшего самогона все плыло перед глазами и пол ходил ходуном. Да, да, именно двух стаканов. Четыре раза по полстакана. Или пять. Тогда два с половиной. Или все-таки два? На проводах накануне призыва он выпил бутылку водки. Первый раз в жизни! Но чтобы больше! Такого не было никогда. Случилось это четыре месяца назад (Господи, всего четыре месяца! Четыре месяца, четыре полстакана), и тогда, помнится… хотя чего там — ни черта не помнится. Вырубился, салага, как последняя поганка. А теперь, глядишь, два с половиной стакана — и ничего. Или все-таки два?