Такого поворота Матвей Демьянович не ожидал. Глаза его округлились, руки нервно задрожали.
— А, струсил! — выкрикнул Иван. — Да я тебя, если бы захотел… — Он схватил кусок красной глины прямо со своих сапог и сжал ее в кулак с такой силой, что глина брызнула в лицо оторопевшего Чижикова. — Мокрого бы места не оставил. Но я не затем к тебе пришел…
Хозяин стоял на крыльце своего двухэтажного дома словно оплеванный. Редко кому позволял он обращаться с собой так грубо, но Ванька-молоковозчик в этом смысле был исключением. Он знал про Матвея Демьяновича Чижикова почти всю его подноготную. Старик кичился своим участием в Великой Отечественной войне и ранениями, якобы полученными на фронте. На самом же деле «заработал» их в ночных браконьерских стычках с районной охотинспекцией. А всю войну он провел в похоронной команде, так и не сделав ни одного выстрела.
Матвей Демьянович страсть как не любил, когда ему в чем-либо отказывали. Потому что за услугу или добытый дефицит платил щедро — перво-наперво наливал полную кружку браги, а потом вознаграждал нужного человека лисьими, а чаще куничьими шкурками, угощал красной рыбой или дородным куском сохатиного мяса. Но попробуй отказать старику в какой-нибудь пусть даже малости — неприятностей не оберешься. Потому Иван и был уверен в том, что шланг от молоковоза открутил именно он, Матвей Демьянович Чижиков. И сам старик понимал, что пакость его с молочным шлангом и дураку понятна, но натуру он имел потаенную и пакости свои всегда тщательно маскировал.
— Ты знаешь, Ванька! — опомнившись после несусветной дерзости молоковозчика, заговорил Чижиков. — Ведь я хоть и при деньгах живу, но за так ничего не делаю! И шлангом ты меня не стращай, не я молоко возил, не мне и отвечать! Сказывай лучше, зачем пожаловал? Ежели пожировать решил, в избу заходи, ежели пугать тюрьмой надумал, от ворот поворот! Мне теперь все одно, что воля, что неволя, что семга, что хек… потому как мне восьмой десяток уже! Ну, открутил я шланг? Ну, насолил тебе… Только докажи, что я это сделал!
Иван ласково похлопал Энтузиастку по упругой шее, подвел к хозяину.
— Пришел я к тебе, сыч болотный, потому что жить на воле хочу, — выдавил он. — Вот корова моя… Вот я перед тобой, Ванька Частоколов, словно распятие Иисусово. Я знаю, что ты подлец! Помрешь — никто тебя не вспомнит… А если вспомнят, то только как жука энцефалитного. А меня вот, Матвей Демьянович, может, еще и вспомянут, и не просто так, а добрым словом мужицким. Короче, вся надежда на тебя… Покупай корову, иначе, сам понимаешь, — тюрьма… Участковый сказал: масло порченое не выкупишь — крышка.
— Вот оно что… — Чижиков перевел дыхание, вытер со лба капли пота. — Значит, деньги на масло нужны…
Старик суетливо открыл дверь в горницу, предложил войти.
— Сколько за корову просишь? — лукаво спросил он, усадив Ивана на лавку.
— Сколько дашь…
— Что так дешево? А ежели больше дам, чем думаешь?
— Больше не надо…
— Так уж и не надо?
— Говорю, не надо! Мне токо бы масло выкупить…
— Ну, ну, ты не злись… я щас… — Хозяин дома достал из глубины берестяного туеса кожаную полевую сумку и, вытащив из нее несколько коричневых сторублевок, протянул Ивану. — На, держи… и не серчай на старика. Я хоть и болотный сыч, но в трудную минуту выручу.
Иван взял деньги, и в душе его стало светлей. «Теперь я выкуплю масло, — думал он, — совесть будет чиста, и жить будет радостней… Выкуплю и, если все обойдется, завтра же сделаю предложение Клавке».
Слух о порченом масле, хотя Частоколов и выкупил его, быстро прокатился за пределы деревни. И многие люди, в особенности старушки, тут же нарекли его «Ваниным маслом».
После этой истории Иван сильно захворал и три дня провалялся на печке. И странное дело — все три дня к нему даже почтальонша не заходила. А он ждал: и повестки из милиции, и Клаву Рогожину, и директора совхоза, и бригадира, а на четвертый день — просто кого-нибудь, лишь бы в избу зашли, словом обмолвились. Но никто не появлялся.
Только на пятый день к дому подкатила скрипучая подвода, а на подводе — Клава.
— Ну, ну… Давно жду, — повеселел Иван. — А то ведь меня словно похоронили… — Он сполз с печки на широкую деревянную лавку. — Раньше бригадир каждый день наведывался, а тут как в воду канул… Рассказывай, что стряслось?
Клава не ответила, только закрыла глаза и опустилась на лавку, словно подкошенная.
— Ты прости, Ваня, что не появлялась. — Лицо ее сморщилось, и она начала всхлипывать. — Тятька как узнал о твоих делах, — сквозь слезы причитала она, — так и запер меня… На всю неделю запер… Забудь, говорит, про Ваньку, ведь он преступник злостный.