— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.
— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.
— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.
— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.
— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.
— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.
— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:
— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…
— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?
— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:
— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?
— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.
— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.
— Там, — кивнул урядник и предупредил:
— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.
Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.
Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.
Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…
Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.
— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?
— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.
— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.
Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.
— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.