А я разве спорил? Железная дорога до Барнаула нужна, как воздух. Вот сейчас по воде мы дойдем до Камня-на-Оби, а это, на минуточку, почти сутки — и это по течению вниз. До Ново-Николаевска (в будущем Новосибирска) — еще двое суток. Три дня плыть до города, до которого в будущем из Барнаула на автомобиле часа четыре езды, на поезде чуть больше…
Каюта оказалась небольшой. Не те «апартаменты», в которых мы обитали, когда плыли с дедом, намного скромнее. Из обстановки две узких кровати, столик и рукомойник над раковиной у дверей. Так же шкаф для одежды и зачем-то ширма.
Соседом оказался приторно-вежливый, застегнутый на все пуговицы, отутюженный и сбрызнутый одеколоном приказчик. От его «парфюма» в комнате невозможно было находиться дольше пяти минут. Я открывал окна, он тут же, многоступенчато извиняясь, закрывал.
— Прошу великодушно простить меня, но у меня слабые легкие, а тут сквозняк-с, — и закрывал окно.
Ночью спал в каюте, но остальное время старался проводить на палубе.
Единственное что скрашивало путешествие, это долгие беседы с Настей. Настя оказалась на удивление неглупой и наблюдательной девушкой.
— Настя, а как вообще случилось сватовство? Я видел этого «жениха» в телеге — он же вдвое старше тебя, и это как минимум.
— Он Макару, старосте нашему в Хмелевке, племянником приходится. Ну и думали они давно, как пристроить своего забулдыгу, — она помолчала, потом, смеясь, добавила:
— В хорошие руки! А кто за него дочь свою отдаст? Ни один нормальный отец своему ребенку такого «счастья» не пожелает. Вот и придумали. Что мне, сироте, деться некуда, — она рассмеялась и рассказала о сватовстве:
— Пришли вчетвером, прямо в больницу. Сам Васька, его отец с матерью и Макар. А Васька так пьян был, что запнулся и упал прямо на крыльце — мне под ноги. А потом сполз со ступеней и до кустиков — полоскало его там. Мать его. Тетка Акулина такая, мол, Настенька, ты не смотри, что он так вот, переволновался перед сватовством. Ничего, говорит, отвезем к шептухе, заговорит его, так и совсем пить бросит. За ум возьмется и работать начнет. А Макарка добавляет, мол так то он парень тихий и работящий.
— Настя, но ведь Наталья Николаевна была против, и Платон Иванович ее поддерживал. Ты-то сама почему согласилась? — я смотрел на ее спокойное лицо, пусть еще осунувшееся, но уже не такое бледное, и будто видел ее впервые.
Ни одного зажима, ни одной мимической морщины, пропали даже те скорбные складки у рта, которые так поразили меня во время встречи в Хмелевке.
Она посмотрела на меня, серьезно и долго.
— А мне все равно было, я как во сне тогда жила. Все думала, вот проснусь, а тятенька жив, и братья тоже, — ответила наконец.
Вдохнула, утерла украдкой слезу.
— Настен, ты уж прости меня, не хотел расстраивать, — я мысленно обругал себя, что завел этот разговор.
— Да ладно, чего уж там, — она улыбнулась и на впалых щечках заиграли ямочки. — Ты прав, Федя, жить дальше надо. Я учиться хочу. До полной учености в медицинском деле. Я у Натальи Николаевны книги читала. Про Ларису Васильевну Синегуб. Представляешь, она стала первой женщиной-врачом в Российской Империи! Я думала, это сколько же ей пришлось преодолеть, какие трудности были тогда с поступлением в университет? И на каторгу пошла вместе с мужем. Как же она его любила! Я тоже хочу так.
— На каторгу вместе с мужем? — подколол ее.
— Да типун тебе на язык, Федор! В добрый час сказать, а в недобрый промолчать! — она перекрестилась. — А если как на духу, то полюблю, так хоть и на каторгу, хоть и на край света, да хоть и в самое пекло! — сказала она тихо, но с такой внутренней решимостью, что я ни на секунду не усомнился — это пойдет, хоть в пекло, хоть к черту на рога.
Невольно позавидовал ее будущему избраннику.
— Настя, но все-таки работа врача, она хоть и почетна, и необходима обществу, все-таки это работа не для нежной девушки. Ухаживать за больным тяжело, кровь, гнойные раны, боль человеческая. Это трудно выдержать, особенно, такой чувствительной натуре, как ты, — я не обесценивал ее порывы, но все-таки почему-то хотел уберечь девушку от грязи, цинизма, и страданий.
Она будто прочла мои мысли:
— Грязи вокруг нет, посмотри, Федя, какой мир чистый! — она светящимися глазами смотрела на реку, на лес по берегам, на птиц, парящих в небе. — В нем грязи нет. Вся грязь в людских душах собралась. Знаешь, я бы в монастырь ушла, но теперь врачом хочу быть. Ой, с этим монастырем так неудобно получилось! — она всплеснула ладошками и прижала их к щекам.