Через ход вышли прямо к пруду. Крутой спуск вел к берегу, где у самой воды лежало еще одно тело. На другой стороне пруда в вод качалась брошенная лодка.
— Вот прямо смотрю и мне сейчас на ум романы господина Крестовского приходят, — проворчал дед. — «Петербургские трущобы», там тоже трупы во множестве лежат — на каждой странице. И ведь тоже там все началось из-за наследства, — Рукавишников вздохнул. — Васькиных рук дело, тут даже и предполагать нечего. Сильно он обижен на меня, что тебе, Федя, самые лакомые куски отписал. И опекуном не его назначил, хотя Васька просился. Но — дать ему власть над деньгами, это все равно, что коту мышь доверить. Не в дело деньги пустит, а на всякие излишества, причуды да затеи потратит.
— Следователю о своих подозрениях сообщите? — осторожно поинтересовался я.
— Нет. И ты молчи, — дед нахмурился. — Сам разберусь, все-таки родная кровь — не водица. Посторонних в такие вопросы пускать нельзя. Сор из избы выносить, Федор, последнее дело.
И он повернулся спиной к пруду.
— Это не покушение в прямом смысле, — продолжил дед, уже когда шли по длинному потайному ходу обратно в дом, — это предупреждение мне, от сынка моего дорогого. Мол, одумайся, пойди на мировую, признай меня единственным наследником. А вот ему! — тут Рукавишников остановился, стукнул тростью об пол и, сложив пальцы в крепкую фигу, потряс ею в воздухе. — Подавится, каждой копейкой подавится. Я уже столько всего отписал. Что ему, что дочери, Елене. Тут уж по Петербургу слухи давно ходят, что Набоков Владимир Дмитриевич на деньгах женился… Так оно и есть. А Васька… Васька зятем вертит, как хочет…
Вечер прошел в беседах со следователем, опросили всех, потом жандармы увезли труп с пруда, чей — пока неизвестно.
Личный врач Рукавишникова, второй раз за сегодня посетивший Рождествено, констатировал смерть лакея Прокла.
— Это какую силу иметь надо, чтобы вот так, одним щелчком, шею человеку сломать? — он поцокал языком. — И если судить по тому, как голова была свернута, преступник не просто силен был, он еще и высокого роста. Вот прямо как вы, господин Рукавишников. Вот тот злодей, что у пруда застрелен был, как раз по росту и подходит. И стреляли-то в него с близкого расстояния. Собщник лишнего свидетеля убрал, — строил предположения доктор.
Семейного врача звали просто — Иван Сергеевич. Он был маленьким, кругленьким и добродушным.
— Раз уж я здесь, пройдемте, гляну еще раз вашего отравленного, — предложил он.
Когда вошли к Анисиму, экономка, Глафира Семеновна, встала.
— Как Анисим? — спросил Рукавишников.
— Спит, — тихо ответила экономка. — Жар спал, но я все равно компрессы на голове меняю.
— Правильно делаете, Семеновна, — одобрил ее действия врач.
Он был частым гостем в Рождествено — и по делу заезжал, и просто так, не забывал заглянуть к старому приятелю на ужин или обед. Домочадцев — если не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.
— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…
Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито: