— А сколько за тот же период гужевым транспортном?
— Гужевым сейчас почти никто и не возит, — объяснял ему. — Накладно.
— А почему цифры не сходятся?
— Ну тут я не могу ответить, — я пожал плечами. — Зверев статистику по крупицам собирает. Кто что хочет, то ему и предоставляет. Я бы удивился, если отчитались по перевозкам до последнего пуда. Видимо, цифры подогнали под нужный результат.
— Молодец, понимаешь. Налоги, сборы и прочие пошлины, а Зверев, видимо, не успел проверить работу. Я ему завтра же телеграфирую об этом, — и дед, отбросив бумаги, внимательно посмотрел на меня.
Я уже знаю этот его взгляд, сейчас будет очередной каверзный вопрос. Не ошибся, старик (Господи, кого я называю стариком?), посмотрел на меня так, как обычно смотрела преподавательница моего самого нелюбимого предмета в школе — пения.
— А как руду на Барнаульский завод доставляли? — спросил он, выждав паузу, по его мнению, достаточную для того, чтобы я поволновался.
— Гужевым транспортом, дед, — ответил ему.
— Да я и без тебя знаю, что гужевым транспортом, а как? С перевалкой на водный?
— С перевалкой.
— А почему Павловский завод забросили? — задал следующий вопрос дед.
— Из-за леса. Лесов мало, на древесном угле плавили медь и серебро. А лес плохой и уголь низкого качества. А вот по железной дороге с Кузбасса, это в двух шагах от Барнаула, вполне можно обеспечить доставку кокса. Перерабатывать на месте и потом возить на Алтай. А Павловский завод я бы прикупил, пока цена копеешная. Кабинетское имущество распродают. Ты, кстати, завтра возьмешь меня к Витте на встречу?
Мне очень хотелось поехать с дедом, но он покачал головой и резко ответил:
— Зелен виноград.
— Ладно, подрасту, — я усмехнулся.
Но дед тут же примирительно произнес:
— Не по чину пока, Федя, не по чину, — он бросил бумаги на стол и добавил:
— А по уму так в самый раз!..
Сегодня с утра снова начал:
— Нет, не сходятся цифры, и все тут!
— Может быть не считали? — осторожно предположил я.
— Как это не считали? Без расчета ни одно хозяйство существовать не может. Тут же разорится. На распыл пойдет.
Дед кипятился, долго бегал по столовой и ругал бюрократов и «балбесов которые не могут и не хотят считать»:
— У нас как? Не посчитаешь тут же жена, дети, вся семья пойдет по миру. А самого в долговую тюрьму. А у этих, — Иван Васильевич неопределенно махнул рукой в сторону бумаг, — что не сделают, все одинаково хорошо. Всё одно в отставку. Да ещё и орден дадут, Станислава с мечами или скажем так Анну…
На мое спасение в столовую, пошатываясь, вошел Анисим. Еще бледный, но уже без зеленого оттенка. Вокруг глаз черные круги. Но причесанный, аккуратно одетый и в белых перчатках.
— Анисим, ты зачем встал⁈ — воскликнул Иван Васильевич.
Он вскочил и подбежал к приказчику.
— Так стыдно валяться без дела, — прохрипел Анисим так слабо, что Рукавишников только головой покачал.
— Давай-ка, друг, в кровать, — распорядился он и крикнул басом:
— Глафира Сергеевна!
Тут же в дверях появилась экономка.
— А я предупреждала его, — сообщила она. — Говорила, что вы ругаться будете, Иван Васильевич.
— И до двери, поди, под ручки вели? — дед проводил Анисима до дверей, сдал с рук на руки экономке и распорядился:
— Неделю лежать будешь, я сам тебя проведаю приду. А вы, Глафира Сергеевна, проследите, чтобы режим соблюдал.
Рукавишников подождал, пока выведут едва очухавшегося после отравления Анисима и строго взглянул на меня.
— А ты к масонам еще собрался, — и сердито нахмурился.
Дед мрачно замолчал. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Обычно Иван Васильевич не ограничивает себя в нравоучениях.
Вошел слуга, принес минеральную воду в графине.
— Сам наливал? — строго спросил дед.
— Так точно, Иван Васильевич, — почти по военному ответил лакей. — И сам сразу на стол подал.
— Что ж, значит и попробуешь сам, — и Рукавишников строго посмотрел на него.
Лакей выполнил требование тут же, легко, с улыбкой.
— Что ж, я сам себе враг, что ли? Я ж вас знаю, столько лет служу вам, без единого замечания, без единого нарекания, — немного обиженно произнес лакей.
Деда, кстати, слуги любили, он не опускался до панибратства, но был вполне демократичен. Когда в настроении. Однако его трость могла пройтись по спине нерадивого слуги — с последующим отказом от места.