— Как она вообще к нам попала? — сердито спросила она.
— Пришла вместе с князем Шаховским на собрание. Дмитрий Иванович покровительствует таким… — Набоков замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, но я его опередил.
— Прелесть ах какая дурочка, — ответил я цитатой из какой-то переписки Тургенева.
Настя взглянула на меня с грозовой поволокой в глазах и вышла. Я тоже откланялся, поспешив догнать ее.
Но вместо Насти наткнулся на Рябушинскую.
— Рукавишников, ты что себе позволяешь? Я специально пришла сюда для встречи с тобой, по важному делу, — а твои родственники выставили меня вон! — возмутилась она.
«Не прелесть, и не дурочка, — подумал я. — Просто дура, причем набитая».
— И в чем же состоит ваше дело? — поинтересовался, помогая ей спуститься с крыльца.
— Поскольку я лишена предрассудков, то буду говорить прямо: мне нужны деньги, а получить я их могу, по завещанию, или в двадцать пять лет, и то под попечительством братьев, — она топнула ногой, отшвырнула в сторону зонтик и, с шипением, перечислила:
— Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай — мерзавцы, скопидомы и эксплуататоры трудового народа.
— Сочувствую, Елизавета Павловна, но при чем здесь я? — спросил у девушки в лоб.
— К сожалению, я вынуждена носить траур, соблюдать эти чертовы приличия. Но уже скоро пройдет год со смерти моего отца. Времени осталось мало, и мне нужно добраться до своего наследства раньше, чем на него наложат лапу мои опекуны. Женись на мне, Рукавишников, чтобы я могла получить свою часть наследств.
Спросил, исключительно из любопытства:
— И что же вы будете делать с такими деньгами? — наследство Рябушинского исчислялось куда более крупной цифрой, чем все владения моего деда вместе взятые.
— Это абсолютно не ваше дело, — и она откинула вуаль.
Я замер.
Глава 16
Елизавета Павловна Рябушинская была красива той ледяной красотой, которая бросает вызов мужчинам. Каждому кажется, что именно он растопит сердце этой снежной королевы.
Натуральная блондинка: густые блестящие волосы естественными волнами обрамляли высокий лоб, опускались локонами к длинной, лебединой шее. Казалось, в ней не было изъянов: идеальные черты лица, прямой нос с изящной горбинкой, четко очерченные скулы, белая, как мрамор кожа, полные, красивого рисунка, губы. Глаза ясного синего цвета, в обрамлении длинных ресниц. И отстраненность, задумчивость, заманчивость во взгляде.
Мне она чем-то напомнила Любовь Орлову на заре ее кинокарьеры. В девушке не было недостатков, пожалуй, только, большие ноги, но… Кто, глядя на такое лицо, обращает внимание на размер обуви?
Поклонников, как я слышал, у Рябушинской было много, но все мимолетные. Замуж девица так и не смогла выйти, даже не смотря на солидное приданое и предстоящее наследство.
Мужчины восхищались ею… пока она молчала. Но стоило ей только открыть рот, как женихов сдувало, будто ветром. Это еще я молчу о том, что Лиззи, как, впрочем, и все Рябушинские, имела привычку не говорить, а кричать.
У Рябушинских, когда собирались вместе, крик стоял такой, что стороннему человеку казалось — ругаются, но нет, семья просто задушевно беседовала. Я как-то имел «счастье» встретиться с тогда еще живым отцом Елизаветы и пятью из восьми ее братьев — в их родовом гнезде. Года полтора назад сопровождал деда в Москву, тогда и нанесли деловой визит Рябушинским. Как не оглох во время этой встречи, даже не знаю. Дед, с его оглушительным басом, вполне вписался в общую атмосферу, а вот когда говорил я, все невольно замолкали. Иван Васильевич потом похвалил:
— Умеешь ты, Федор, держать внимание…
Но Елизавету не видел, да что там, я даже не знал о ней: девушки на деловой встрече, естественно, не было. Принципиальная установка Рябушинских: бабам нечего делать в коммерции.
И вот сейчас, любуясь ею, я невольно сожалел: какое прискорбное несоответствие формы и содержания!
Наверное, эти мысли отразились на моем лице — Елизавета, слегка нахмурившись, с достоинством королевы произнесла:
— Я понимаю, что показалась вам абсолютной дурой, но я красивая дура, и богатая. Очень богатая!
И, повернувшись ко мне спиной, направилась к своей пролетке.
Надо сказать, ей удалось меня удивить. Неожиданно!
— Елизавета Павловна, прошу простить, если я невольно был груб с вами, — сказал я, поспешив догнать девушку. Она тут же притормозила, повернулась, нечаянно наступив мне на ногу своей «золушкиной» туфелькой.