— Сегодня, как я слышала, вы должны получить приглашение в масонскую ложу. Масоны — это видимость, это клуб по интересам для коммерческих делишек. Поедемте со мной… — она взглянула на меня с надеждой и продолжила после небольшой заминки:
— Я познакомлю вас с настоящими реформаторами! С людьми, у которых слова не расходятся с делом. Ими интересуются в охранном отделении. Это, конечно, ваш выбор, куда идти сегодня… Но, если вы боитесь, если вы жалкий фелистер, то я отменяю свое приглашение, — она говорила это так горячо, с таким огнем в глазах, что резко преобразилась. На щеках заиграл румянец, надменность пропала с лица, страстность сделала девушку неотразимой.
Я не мог отвести взгляда, поражаясь этой внезапной перемене.
— Приглашение жениться на вас вы тоже отменяете? — улыбнулся ей.
Она вдруг смутилась. Неожиданно! Девушка, первое впечатление о которой было отвратительным, вдруг показала себя совершенно с другой стороны.
Она посмотрела на меня, даже, пожалуй, с некоторым вызовом в глазах и произнесла четко, весомо, так, будто прокручивала этот разговор в уме много раз:
— Я не собираюсь предавать свои убеждения, и считаю, что женщины находятся в рабстве у мужчин. Я вас уже видела, когда вы встречались с моими братьями. Стояла за портьерой и, совершенно бессовестно, подглядывала и подслушивала, — тут она покраснела. — Я прямой человек и говорю прямо: именно в тот день твердо решила, что пойду замуж только за вас и ни за кого больше! Я тогда внимательно слушала, что вы говорите и как вы говорите, и меня восхитило это. Мне понравилось, как вы думаете о будущем. А брак возможен только между равными по духу, — и тут же без перехода:
— Так вы поедете со мной на встречу с моими товарищами?
И выжидательно посмотрела на меня.
Я попытался угадать, кто же эти ее «товарищи», но в голову ничего не приходило.
— Езжай в Рожествено, — приказал кучеру, — я доберусь на извозчике.
И сел рядом с Рябушинской. К сожалению, у нее снова включился режим «эмансипе», и всю дорогу она говорила общие вещи об освобождении женщин, о страдающих крестьянах, о том, что рабочего человека надо поднимать с колен и просто за уши подтягивать до «нашего» уровня.
А я всю дорогу вспоминал, как эта «демократичная» Лиззи обошлась с Настей…
— Вот мы сейчас едем в одной коляске, хотя всего лишь знакомы, а я нисколько этому не смущаюсь. Потому что я выше всех этих мещанских предрассудков…
— Друг мой, друг мой, — ответил я в тон, — раньше я к вам испытывал лишь дружеские чувства, а сейчас я вас уважаю, — процитировал Чернышевского.
Оказалось, что она не считывает сарказм — вообще, от слова «совсем»!
— Вы меня понимаете! Да-да, именно говорил об этом тот, кто «Что делать?» написал! — ответила она и даже не поняла своего ханжества.
Произносить вслух имя Чернышевского было чревато возможными последствиями, и впрямую говорить о нем остерегались. Донести мог любой. Как правило, люди серьезные на цензурные запреты тридцатилетней давности не сильно обращали внимания, но таким, как Лиззи, эти мелкие эвфемизмы казались признаком принадлежности к особой касте «посвященных». «Девушка играет в революцию», — подумал я, усмехаясь.
— Вы знаете, как меня воспитывали? — она вдруг стала похожа на ребенка, в лице появилась какая-то неуловимая детскость. — Домашние учителя. Гувернантки. Отца я почти не видела. Братья меня открыто презирали. Баба. Даже не женщина. Девка или баба. Как будто вовсе и не человек. Только прикидывали, какую выгоду смогу принести в семью, и за кого бы меня удачнее продать замуж. Но однажды заболевшего учителя словесности заменил студент. Дмитрий Огнев, — она вздохнула. — Он умер потом от чахотки. Вот он-то мне и объяснил, что от нас скрывают. Рассказал, что может быть другая организация жизни посредством коммун. Что крестьянская община — это и есть будущая коммуна, только не развитая, угнетенная. Но будет всеобщее равенство! — воскликнула она с воодушевлением.
— А как же прислугу пороть? — не удержался я от напоминания о недавнем инциденте.
— Это темные пятна, издержки воспитания, — Рябушинская неожиданно смутилась. — Невольно вырвалось. Я обязательно потом извинюсь перед той девушкой.
Пролетка остановилась на перекрестке.
— Давайте прогуляемся немного, — предложила Рябушинская.