— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.
— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.
Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.
— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.
На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.
Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:
— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.
— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.
Зубатов явился последним. Он вошел в гостиную и, быстрым взглядом окинув компанию, на миг нахмурился. Я пристально смотрел в его лицо и показалось, что первой реакцией было разочарование. Но — миг — и перед нами красивый, приятный в обращении, очень культурный и общительный господин, который рад встрече со всеми присутствующими.
Компания подобралась, что говорится, разношерстная.
В столовой сели за стол и приступили к еде. Согласно этикету, есть полагалось молча. Перебрасываясь фразами только во время перемены блюд, но сегодня это правило не работало. Сначала экстравагантный Василий, вдруг пожаловавшись на боль в спине, вскочил из-за стола и разлегся прямо на полу.
— Знаете ли, боли в спине, не могу долго сидеть, — промурлыкал он.
— Что ж ты, Василий, дома-то не остался? — едва сдерживая раздражение, произнес дед. — Отдыхать надо, устал от трудов своих праведных, — это он добавил уже с откровенной издевкой в голосе. — Или в Италии бы грел свою спину и что пониже неё.
— Ах, батюшка, вы не представляете, как я соскучился за границей по нашим родным березкам, — произнес он, грассируя. — И был я не в Италии в этот раз, а в Париже.
Дед сжал зубы, но ничего не ответил. Зато ответил Зубатов:
— Как там поживает господин Ротаев? — задал он вопрос Василию. — Я слышал, что вы с Леонидом Александровичем имели возможность встретиться в Париже.
— Ах, Лёня, Леня, — напел Василий, — как он счастлив, что живет в Париже, но весь в делах, в заботах.
— Куда от них, от дел-то? — эту реплику бросил Набоков.
Он с осуждением посмотрел на своего зятя, потом глянул на Рукавишникова так, будто снова просил прощения.
— Что думаете по поводу положения дел в Манчжурии? — вдруг задал вопрос молчавший до этого Бадмаев.
Но Василий не дал ему возможности отвлечь внимание от своей персоны.
— Я видел в Париже твою сбежавшую невесту, племянничек, — заявил он, все так же лежа на полу. — Елизавета Павловна прекрасно устроилась. Она была во Франции по делам, а в основном живет в Женеве. Передавала вам приветы и поклоны.
Тут Зубатов сделал пометку карандашом в блокноте, который лежал рядом.
— И что вы все пишете, Сергей Васильевич? — поинтересовался Рукавишников-старший.
— Да я, знаете ли, очерки пишу о современной жизни, — нимало не смутившись, ответил Зубатов. — Быт и нравы современного общества.
— Ну о нравах вам наверняка в доносах много интересного поступает, — заметил Василий и расхохотался.
Он явно провоцировал скандал. Но Зубатов проигнорировал его заявление. Тогда Василий Рукавишников встал, вернулся на прежнее место и нагло, в упор, уставился на Зубатова. Тот не смутился, напротив, он смотрел на Василия с каким-то изучающим любопытством, как на редкое насекомое.