— Засс с ними не разговаривал? — полюбопытствовал я.
— Фердинанд Егорович попытался, вернулся оскорбленным. С ним даже разговаривать не стали, говорили с нарочито прусским выговором. Как он потом мне жаловался, сказали, что он не немец, и его тарабарского языка не понимают. Старик едва не плакал от обиды.
— Кто проводником пойдет? — поинтересовался я.
— До Чарышского по тракту доедешь, там тебя будут ждать. Договорился с местными охотниками, четверо пойдут с тобой. В Потерявке первая остановка. Там склад серьезный, еще с осени начали завозить провизию и все необходимое. А вот дальше по тайге и через перевал.
— Может через ущелье попробовать? — предложил я.
— До Уйменского прогиба? — уточнил Зверев. — Возможно. Прошлой зимой проходили, а вот как сейчас — не знаю. Если снега не много, то, пожалуй, стоит рискнуть.
С немцами встретился на следующее утро. Причем встречи с ними не искал. Был в пассаже Сухова на Старом базаре, докупал снаряжение для предстоящей экспедиции.
— Я есть вас приветствовать, — на чистом русском обратился ко мне хорошо одетый, улыбчивый господин с приятным лицом.
Он снял с головы меховую шапку, стянул с рук рукавицы и протянул мне ладонь. Я пожал ему руку и тоже поприветствовал:
— Здравствуйте! С кем имею честь?
— Вильгельм Фельхнер, путешественник, — сообщил он мне с неуловимым оттенком превосходства в голосе. — Я есть приглашать вас в номера госпожи Сасс, для обедать в дружной атмос-пфера! Я есть знать, что вы — Теордор Рукав… — тут он споткнулся на сложной фамилии, хотя до этого говорил почти без акцента, единственное — неправильно строил фразы. — … фисшикофф, — наконец, выговорил он, — иметь большой интерес к путешест-фиям.
Я смотрел за его плечо, на высокого, поджарого немца. Такого, про которых говорят «истинный ариец». Он был немного выше Фельхнера, с голубыми глазами и бесстрастным лицом.
— Вынужден отказаться от вашего любезного приглашения, — ответил я.
— Отшень жаль, отшень жаль, — Фельхнер снова улыбнулся. — Я слышать о ваших находках на Потеряевский рудник и меня они очень интересовать, — заявил он прямо.
Интуиция — такая вещь, которая начинает бить тревогу в самых неожиданных ситуациях. Сейчас я чувствовал что-то подобное. И мои дурные предчувствия касались не Фельхнера, а того холодного немца, что стоял позади него.
— Боюсь. Мне нечего вам рассказать, — ответил я и поспешил покинуть пассаж.
В Чарышское выехал в этот же день. Прощаясь и наставляя меня перед поездкой, Дмитрий Иванович снова упомянул немцев.
— Ты еще не знаешь нового начальника Алтайского горного округа. Адам Феликсович Кублицкий-Пиоттух — человек очень гостеприимный. И я с немецкими путешественниками оказался в числе гостей во время званого ужина, который он устроил в их честь. Но, Федор, что меня насторожило: основной темой разговоров у немцев была персона Склодовской-Кюри. И разговор то и дело смещался к обсуждению ее исследований.
— То есть интересы их лежат в той же области, что и наши? — резюмировал я.
— Вот-вот, и я о том. Будь осторожнее, — попросил он меня и крепко обнял.
Погода стояла отличная. Солнце слепло глаза, снег сверкал, и я невольно щурился. Но в санях по Змеиногорскому тракту ехать одно удовольствие. Тем более, что ветра не было и, как сообщил Зверев перед моим отъездом, такая погода должна продержаться до самого нового года.
В Чарышском в доме атамана меня уже ждали.
— Федька, смотри-ка как вымахал, заматерел! — радостно приветствовал меня казачий атаман, прежде чем сгреб в объятья.
— Кушаю хорошо, — ответил я, чем вызвал дружный смех казаков. — Морковки много ем.
— Дак с морквы только уши растут, — заржал кто-то из казаков.
— Не только уши, не только, Захар, а кое-что еще, — под общий хохот продолжил шутку другой.
Вечером баня, застолье с пельменями и водкой. Я слушал, смеялся над шутками и думал, насколько здесь другая жизнь, настоящая, что ли?
Утром был бодр и свеж. Волчок ждал меня у крыльца и совершенно не реагировал на подошедших охотников. Со мной отправлялись четверо.
— Барин… — начал старший, крепкий мужик лет пятидесяти.
— Федор, — перебил его. — Какие баре в такой дороге?