— А что немцы? Все еще здесь отираются? — спросил я Смолокурова.
— Здесь, — он откинул прядь волос с потного лба. — Облазили все старые галереи. Потом, видно, нашли что искали, и только в старую скифскую выработку ходили, но, уже сами, без провожатых — наотрез отказались от помощи. Но я все равно горного мастера за ними посылал, мало ли что случится? Обвал там, или провалятся куда. Где их потом искать?
— Все трое ходили? — спросил я.
— Нет, слугу своего, Карла, не брали. Он больше по хозяйству хлопотал. Кашеварил, одежу стирал, — сообщил управляющий.
— А у вас тут все тихо было? Не терялись люди? — вдруг совершенно не в тему спросил Пахом.
— Да нет, тьфу-тьфу, — и Смолокуров постучал кулаком по столу.
— Мне вот интересно, что это за дрянь такая в тайге? Почему вдруг голоса слышат разные и свет мерцает? — не унимался Пахом.
— Да хорош, сын, не буди лихо пока спит тихо, — Черных сделал замечание своему младшему.
— Есть такое явление, — я постарался объяснить как можно проще:
— Образуется что-то вроде линзы… — охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.
— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:
— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.
— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.
— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.
Кузьма встал, но отец строго спросил:
— Куда намылился?
— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.
— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.
— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.
Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.
— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.
И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.
Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.
«Волчок!», — обожгла тревога.
Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…
Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.
— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!
Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».
На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.
— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:
— Вы ж говорили, что на людей не бросается?
Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.
Смолокуров, в отличии от меня, немецкий язык знал хорошо. Он что-то быстро переспросил, выслушал ответ немца, потом приказал:
— Мужики, этого связать и под замок. Тащите лампы, факелы… — пока выполняли его приказ, он сказал:
— Барон с Миллером пошли совершать какой-то ритуал. А парня нашего с собой увели, Миллер вроде как внушением владеет. Наш Кузьма пошел за ними, как телок на веревочке. Этот вот провожал их до входа в рудник, а когда в поселок возвращался, его ваш пес сбил с ног. А те двое в рудник ушли. Что-то там с луной и солнцем… Вроде как время для ритуала, — он схватил немца за доху и, тряхнув, поставил на ноги.
— Я есть нефиновайт, — уже немного успокоившись, произнес немец. — Герр Миллер виновайт. Челоффек будут ритуал делайт.