— Мария Федоровна, мне с моим псом ничего не страшно, да и я тут до реки, сполоснусь после дороги, да назад, — успокоил ее.
— Так вода еще холодная совсем, — всплеснула руками работница, которую хозяйка назвала Грушей. — Не прогрелась еще. Лед недавно сошел, какой тут купаться?
Я не стал дослушивать её охи да ахи, свистнул Волчка и побежал по спуску к реке. Ветер свистел в ушах, ноги скользили, путались в зеленой траве, хотелось раскинуть руки, словно крылья. Я так и сделал.
— Э-ге-гей! — закричал во все горло.
В ответ из березняка послышался разноголосый птичий шум. Я узнал горластую сойку. Потом увидел ее. Красивая птица, но голос противный. Если кричит, значит, где-то рядом гнездо.
Я много лет не чувствовал себя таким свободным!
На берегу скинул одежду и с разбега в воду. Холодная вода обожгла на миг, но я вынырнул и поплыл, быстро удаляясь от берега. Отплыв достаточно далеко, перевернулся на спину и закрыл глаза. Солнце светило сквозь веки, горячило лицо.
Уже плыл назад, когда услышал крик. Жуткий, полный животного ужаса. Я ускорился.
Вышел на берег. Картина маслом: Волчок прижимает к земле парнягу, не маленького, но перепуганного до трясучки.
— И кто ты будешь? — спросил его, не торопясь давать команду Волчку.
— Убери… зверя убери, — просипел парень.
На вид ему было не больше шестнадцати, в серой, застиранной рубахе с оторванными пуговицами, в драных штанах — дыры старые, обремканные. Через плечо самошитая сумка. На ногах старые, стоптанные сапоги с дырами, через которые были видны грязные пальцы.
— Ты кто? — спросил его.
— Макарка, — просипел парень, не сводя взгляда с клыков Волчка.
— А что ты в моей одежде искал? — поинтересовался я, выдергивая из-под него свои брюки. — Волчок, фу.
Пес убрал лапы с груди воришки и сел рядом — настороженный, грозный.
— Даже не дергайся сейчас, одно движение — и вцепится в глотку. Я не оттащу, — предупредил его.
Оделся, застегнул ремень, пуговки и присел на корточки напротив бродяги.
— Давай еще раз. Макарка, кто ты такой? — спросил его.
— Да я человек божий, по жизни прохожий, — бойко затараторил он, все еще поглядывая на Волчка.
— Врать нехорошо, давай попробуем еще раз, кто ты такой, и что ты искал в моей одежде? — строго спросил я.
— Да я ничего, да я пообносился, хотел немного позаимствовать, а вы человек богатый, у вас есть во что переодеться, — начал он, гундосо и с причитанием, даже слезу пустил.
Вот только кулон с камнем я не снимал во время купания, и сейчас прекрасно видел, каким цветом полыхает его аура. Страх и ложь — два чувства обуревали воришку.
— Опять врешь, — уже не спрашивал, говорил утвердительно. — Что ты искал в моей одежде? Или попросить Волчка помочь? Волчок!
Пес сделал рывок и Макарка оказался снова на песке.
— Ой, барин, понял я, понял, всю правду скажу, как на духу, как на исповеди! — заголосил бродяга.
— Волчок, молодец, иди ко мне, — скомандовал я и, доставая из мешочка кусочек сала для собаки, заметил, каким голодным взглядом смотрит на еду Макарка.
— Я жду, — поторопил его.
— Я у церкви милостыню просить хотел, а меня оттуда нищие прогнали, поколотили еще костылями… — он всхлипнул, на этот раз без фальши и потер бок. — Ну иду себе по Змеевой улице, а тут пролетка. В ней барин такой важный, с усами. Говорит, мол, Макарка, денег хочешь заработать? А я ему, мол, а кто ж не хочет. А откуда, спрашиваю, вы имя мое знаете? А он мне такой, садись, говорит, работу дам. Ну я и я и запрыгнул в пролетку. Думаю, ежели с работой обманет, так хоть прокачусь с ветерком. А он меня подвез к дому, — Макарка кивнул вверх, на заимку, — приказал следить. А как малец — ну ты, то есть, на реку пойдет, то одежду обыскать и камень на цепочке забрать. Дескать, это камень господина, фамильный, а он… ты, то есть, стащил и отдавать не хочет, — быстро говорил бродяга, я видел, что ему не терпится сорваться с места, и он давно припустил бы прочь, но боялся Волчка.
— Господин, говоришь, с усами? Усы-то какие были? Пышные, длинные?
— Не, тонкие такие и борода совсем жидкая, вот так, — и он провел линию по краю подбородка.
— Вот что, Макарка, если воровать не будешь, пойдем, накормлю тебя, — предложил ему.
— Бить точно не будете? А то приду, а там мужики дубьем начнут охаживать, — он смотрел на меня исподлобья, все еще ожидая подвоха. — Я так порой приду к дому, говорю, дайте бедному хлебушка, а на меня то собак спустят, то так, без собак побьют.
— Пошли, не бойся. Накормлю, точно, — махнул рукой и первым пошел вверх по склону.