— Поживем — увидим, — я вышел в предбанник, потом обежал дом и с разбега — в овраг. О том, что в овраг отвели ручей, сделав запруду и превратили его в озеро, я читал в книге того же Максимки, который сейчас есть кашу, сидя у Фени на коленках и не подозревает о том, какая судьба его ждет.
Вода в рукотворном озерце была намного теплее, чем в Оби. И, наплававшись, вернулся в баню. Обтерся, оделся, вернулся в дом, как раз к ужину.
Макарки за общим столом не было. Феня сказала, что постелила ему на сеновале, не замерзнет.
— Дурачок, что с него взять. Я знала его родителей, царствие им небесное, — Феня перекрестилась, — с Ересной они. Вот его сюда и тянет. Дурачок он, но не так, чтобы очень. По крайней мере, дров наколоть, воды натаскать, да в огороде деревенским помочь у него ума хватит.
— Проблем с ним не будет? — нахмурился Зверев. — Все-таки вы здесь одни остаетесь.
— Да какой там, — махнула рукой Феня. — Он парнишка не вредный, не пакостит, скорее его кто обидит.
Вечером я лежал в своей комнате, мне постелили в проходной, листал тетрадь Ядринцева. Мое внимание привлекла коротенькая заметка: 'Джа-лама в этой местности человек очень уважаемый. Я даже бы сказал — почитаемый. Я все не могу понять его. С одной стороны он — уроженец Астраханской губернии, калмык. По сути подданный Российской Империи. Но и в Цинской Империи, и в Монголии, его не знает разве что слепой или глухой. А вот цинские чиновники Джа-ламу не замечают — демонстративно. Считают ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. Но при этом не ущемляют, не арестовывают, вообще не трогают никак. Ходит легенда, что он — перерожденный. Или дважды рожденный. Вот что это такое на самом деле, я пока не могу определить. И определить не могу именно то, что он действительно святой, какими становятся все перерожденные после длительной аскезы, медитаций и каких-то своих тайных ритуалов. Или же он шарлатан и мошенник? Видел его за распитием монгольской молочной водки и поеданием баранины с вертела. Аскезой тут и не пахнет. Заметив мой удивленный взгляд, Джа-лама рассмеялся и сказал:
— А я уже такого уровня просветления достиг, что мне все можно. Я воплощенный Дхармапала. Я уже много раз умирал и рождался.
Смех его дребезжит, как отошедшая на крыше дранка под ветром. А речь правильная, на русском говорит без акцента. Впрочем, на китайском и монгольском тоже без акцента.
С перерождением я уже сталкивался. Это верование у буддистов неизменно уже на протяжении многих веков. Здесь умирает просветленный — там рождается. Его ищут монахи и находят по каким-то им одним известным признакам. Причем это не обязательно младенец, родившийся в тот же миг, когда наступила смерть предыдущего ламы. Это может быть и ребенок постарше, и подросток, и даже вполне взрослый человек. Мне очень интересно, как происходит определение следующего перерожденца? И как таким перерожденцем стал Джа-лама, если он, на мой взгляд, воплощенный сосуд греха и пороков'…
Я закрыл тетрадь и задумался. Перерожденцы в буддизме известны давно. Но — действительно ли ограничено это явление рамками одной религии? Если взять меня, я ведь, по сути, тоже перерожденец?..
Достал из кармана камень, посмотрел на него. Он в лучах заходящего солнца казался совсем бордовым, но, покачиваясь на цепочке, вдруг резко менял свет, то полыхая чернотой, то искрясь прозрачно-розовым светом.
То, что с помощью камня я вижу внутреннее состояние человека, с этим все понятно. Выражения «покраснел от гнева», почернел от злости, позеленел от зависти, стал серым от страха — они не на пустом месте возникли. Но почему-то сейчас зрела уверенность, что камень не только «проявляет» эмоции человека. Что-то в нем есть помимо этого…
Так и уснул, глядя на камень. Будто сверху смотрел, как расфокусировался взгляд, как рука, державшая качающийся камень, ослабла. Веки сомкнулись, пальцы разжались… Из другой руки выскользнула тетрадь Ядринцева и плавно опустилась на домотканый половик…
Снился мне Джа-лама. Невысокого роста, фигура квадратная, лицо тоже квадратное, в хошуне — подбитом мехом монгольском халате. Вообще на вид типичный монгол. Он сидел перед костром и, сгребая руками пыль с земли, поднимал руку и разжимал кулак. С ладони в костер сыпался золотой порошок, поднимался искрами над языками огня, окутывал жесткое, будто высеченное из камня, лицо Джа-ламы золотой дымкой. Он смотрел на меня и я понимал, что видит все — и комнату, и меня спящего, и моего астрального двойника, парящего сейчас над телом Федьки Волчка. Он понимающе покачал головой и произнес, четко выделяя слова: