Царь окончил, взглянул на патриарха, тот начал говорить возмущённо:
— От местничества аки от источника горчайшего, вся алая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительному происходило, и благое начинание, яко возрастную пшенице терние, подавляло и до благополучного совершения, к восприятию плодов благих не допускало. И не точи род егда с иным родом за оное местничество многовременные злобы имел. Аз же и со всем освящённым собором не имеем никоея достойные похвалы принести великому вашему царскому намерению за премудрое ваше царское благоволение.
Патриарх кончил, отёр лоб платком. Царь обратился к боярам:
— Хочу услышать и Думы слово.
— Что и говорить, — поднялся с лавки Хованский. — Вели, великий государь, учинить по прошению патриарха и архиереев, чтобы всем во всех чинах быть без мест, ибо в прошлые года во многих делах от местничества, когда полковники и воевода перепирались меж собой, кто из них знатнее, нашему воинству была поруха, а неприятелю радованье.
— А чтоб навсегда искоренить сие зло, вели, государь, нарушителей смертью карать или ссылкой в Сибирь, альбо кнутом хорошим, — предложил Одоевский.
Выступили и Милославский, и Долгорукий, и все в одно слово говорили: местничеству не быть. Никто не выступил против царского и патриаршего приговора. Может, кому-то и думалось за местничество, особенно из старых знатнейших фамилий, но никто не решился поперёк царского и патриаршего слова даже пикнуть. А когда государь спросил, обращаясь ко всей Думе, все ль думают так, то бояре дружно ответствовали:
— Да будет так!
— Внесите разрядные книги, — приказал царь.
Стрешнев отворил дверь, и через неё пошли один за одним подьячие, неся высокие стопы книг перед собой и всё это составляя на пол. Получилась изрядная гора.
— Здесь, в этих книгах, — указал царь на эту «гору», — за многие годы собраны записи о местах. Для совершенного искоренения и вечного забвения этого зла велю ныне же в вашем присутствии предать эти книги огню. И отныне повелеваю всем боярам, окольничим и всяких чинов людям и в полках, и в посольских делах быть между собой без мест. И впредь никому ни перед кем прежними местами не возноситься. И впредь да не воспомнится местничество вовеки.
К концу голос государя возвысился и он приказал подьячим, стоящим у «горы»:
— В печь! И немедля!
— Да будет так, — нестройно подтвердили с лавок бояре.
— Гореть злу синим пламенем, — не удержался сказать последнее слово Хованский.
Подьячие вновь подхватили стопы разрядных книг и потащили их назад в переднюю, где уже пылала печь. Несколько окольничих было послано проследить за сожжением, дабы не было утаено от огня ни одной «плевосеятельной» книги.
И когда из передней сообщили, что книги уже славно горят, Фёдор Алексеевич повеселел и с умиротворённой улыбкой обратился к Думе:
— Благодарю вас, бояре и отцы святые, за столь единодушную поддержку моего решения. И в знак моей признательности вам я велю сохранить в Разряде и всегда держать там родословную книгу и всем вам разрешаю держать родословные дома, у кого они есть, дабы будущие потомки ваши могли гордиться своими пращурами и наследовать их великие дела во славу отчины. Гордиться, но не выситься. Ибо спесь пучит, смиренье возносит.
— Да будет так, — сказали бояре, искренне довольные, что государь ныне повеселел. Впервые со дня смерти жены он улыбался, и это Думой засчитывалось себе в заслугу.
Глава 51
ИЗ ПОГАНСТВА В ХРИСТИАНСТВО
Артамон Лузгин сколь помнил себя жил на Волге под Казанью и промышлял в основном рыбалкой, а потом решил не только рыбой, но и хлебом своим разживиться. Вспахал, засеял, и едва взошла полба, как явился к нему местный мурза Темир.
— Артамошка, почему без спроса на чужой земле сеял?
— А чья она?
— Моя, конечно. Я на ней князёк.
— А я и не знал.
— Так я тебе и поверил. Но я человек добрый, Артамошка. Пусть твоя полба растёт. Не жалко. Пусть. Только, когда соберёшь урожай и обмолотишь, половину зерна мне отдашь.