Волков безнадежно покачал головой и глубоко вздохнул.
— Муж знает о моем давнишнем чувстве к тебе, — продолжала Татьяна Михайловна. — И не только знает, но и научился уважать его. А за уважение следует платить уважением. Будь эхом моего сердца — и мы сможем быть счастливы по-своему. Многим, вероятно, показалось бы такое счастье смешным, не настоящим, но мне — нет.
— Мне тоже, — сказал Федор, с грустной нежностью смотря в ее глаза. — Я хочу только одного — быть всегда близ тебя, близ твоей жизни. Близко, а не рядом. Такого счастья мне не суждено.
— Мы сумеем поправить это зло. Наедине мы будем говорить друг другу «ты», жить одной внутренней жизнью. Иногда — поцелуй, вот как сейчас. Большее — сделало бы меня презренной женщиной. Я не в силах отплатить низостью человеку, спасшему от смерти меня и мою сестру. Ты ведь знаешь, я рассказывала тебе, что после смерти матери я была в таких затруднительных обстоятельствах, что уже решилась было наложить руки на себя. Вслед за мною погибла бы и Грипочка. Этот человек спас нас обеих.
— Не оправдывайся, дорогая моя. Тебе оправдываться не в чем, — сказал Федор.
— По отношению к той женщине я не ставлю тебе никаких условий. Я не знаю ваших взаимных обязательств и знать их не желаю. Слышала только, что она особа вполне порядочная и достойная. Полагаю, и ты сумеешь остаться в границах порядочности по отношению к ней. Дай мне слово, что ты будешь вести себя с нею без унижения человеческого достоинства. Впрочем, зная тебя, этого и требовать смешно.
Федор помолчал, чтобы собраться с мыслями.
— Слово такое я, конечно, тебе даю. В отношениях своих к этой женщине разобраться давно отчаялся. Когда я сходился с нею, я утратил всякую надежду когда-либо найти тебя. Несомненно, было к ней известное чувство. Пожалуй, что-то вроде этого и до сих пор есть. Но чувство это не простое и, как бы это тебе сказать… оно порою окрыляет, а порою тянет вниз. Во всяком случае, в нем для меня больше мучения, чем радости. Уж очень разные мы с нею люди. С ее стороны — чувство несомненно. И это горше всего. Ее чувство не похоже на твое. Оно — выше меня, выше моего понимания. Я догадываюсь, какие грубые удары мне случалось наносить ей. Невольно. Другая взвыла бы от боли и обиды. А она? Она — как каменная статуя. Порою даже сомневаешься не только в ее чувстве, но и в порядочности. Только где-то в глубине глаз уловишь тень страдания — и сразу поймешь, что это не только живой, но и глубоко чувствующий человек. Но ее чувства — для себя. Другим о них трудно догадаться. Она мудрена для меня. Ты проще. И мое сердце навек с тобою. В общем, я здесь совсем как слепой.
— Ты все же любишь ее, — убежденно сказала Татьяна Михайловна.
Федор подумал.
— Не могу решить этого по чистой совести…
Татьяна Михайловна долго и торопливо ходила по комнате. Потом, остановившись перед Федором, сказала:
— Знаешь что? Познакомь меня с нею. Если, разумеется, она пожелает снизойти до этого знакомства.
— Попробую.
— Она красива?
— Да. Но это красота особого рода.
— В каждой женщине есть что-нибудь, что можно назвать «особым родом».
Издали донесся дребезжащий стук кареты. Спустя минуту, карета остановилась под окнами. Татьяна Михайловна пошла встречать возвратившихся из дворца, вместе с Сумароковым, мужа и Грипочку.
Измайлово
Ко дню тезоименитства императрицы — 5 сентября — в Москву прибыл из своих глуховских владений «его ясновельможность, гетман обеих сторон Днепра и войск запорожских, президент Академии Наук, подполковник лейб-гвардии Измайловского полка и кавалер» граф Кирилла Григорьевич Разумовский.
Императрица предпочитала пользоваться для своих переездов двумя одинаковыми каретами «с золочеными полями» и тонкою резьбою, обитыми внутри давленым малиновым бархатом, с многочисленным золотым позументом и золотыми кистями. Одна из карет была побольше и именовалась «цесарская середняя», другая поменьше — «цесарская малая».
Певцы и комедианты перевозились в двух общих поместительных каретах, громоздких и неуклюжих, запряженных каждая шестеркою лошадей цугом. Эти сооружения, именовавшиеся «короскопеями», на протяжении трехверстного пути имели обыкновение «шалить» по нескольку раз. Тогда седоков высаживали посреди грязной дороги и неторопливо начинали выяснять причину «шалости». Поэтому знатные певцы предпочитали пристраиваться с кем-нибудь «вместях» в частной карете, незнатные — шли пешком, а «короскопеи» нередко путешествовали порожнем.