Все улыбались и проникались надеждой на выздоровление. Ухудшение обычно наступало внезапно. Елена Павловна обрывала шутку на полуслове, закрывала глаза и начинала метаться на подушках. За этим следовал бред, бессвязные речи, нервический хохот.
В городе шло ликование по случаю благополучного восшествия на престол «матери отечества». Гвардейцы опустошали кабаки и винные склады, горланили и дебоширили, пока не были призваны к порядку особым высочайшим указом.
В ночь на 6 июля Олсуфьевой было особенно плохо. Она металась и бредила, все время порываясь куда-то бежать. В доме никто не спал.
Под утро Елена Павловна забылась. Часов в восемь пришла в себя. Лежала спокойно, совсем обессилевшая. Около полудня больная снова забылась, спокойная и тихая, с просветленным лицом.
…Под окнами остановилась карета. Вбежали сильно взволнованные Сумароков и Григорий Волков.
Александр Петрович метался по комнате, теребя парик и издавая какие-то нечленораздельные восклицания. Григорий казался смущенным, избегал смотреть в глаза окружающим.
— Ну, что у тебя язык отнялся? — рассердился на брата Федор.
— А я не знаю, как сказать… — начал Григорий. — Происшествие…
— Какое происшествие?
— Казусное… В Ропше убит бывший император… Только это пока между нами… Прискакал Бредихин… Он там был… И государыне доставлено донесение…
— Как убит? Кем убит? — раздались голоса.
— Говорят, бутылкой… В пьяной ссоре… Будто Федор Барятинский.
Сумароков сделал энергичный жест рукой, молча изобразив, как это делается, и еще быстрее забегал по комнате. Все долго и смущенно молчали.
— Пьяный случай… — сказал, наконец, негромко Сумароков и кому-то погрозил пальцем.
Старик Олсуфьев побежал собираться во дворец. Григорий вполголоса передавал группе мужчин подробности ропшинского происшествия. Татьяна Михайловна ушла в комнату больной.
Через минуту она появилась в дверях, бледная, растерянная, с трудом владея собой.
— Пойдите туда… я не знаю, что с ней…
Все бросились в комнату Елены Павловны. Она лежала неподвижная и строгая, с восковым, прозрачным лицом…
Смерть Елены Павловны Федор Волков переживал как длительный, гнетущий кошмар. До предания тела земле ни с кем не говорил почти ни слова, не отвечал на вопросы, прятался по темным углам, тоскливо смотря перед собой в одну точку. Казался человеком окончательно задавленным невыносимой тяжестью несчастья. Троепольская употребляла все свое влияние, чтобы вывести его из угнетенного состояния. Все было напрасно. Федор избегал и Татьяны Михайловны. После похорон он заперся у Пассека в бельведере, по целым дням сидел один, отказывался принимать друзей, перестал выходить к столу. Его братья и близкие друзья много раз собирались внизу, в бывшем «картежном притоне», и пытались проникнуть к Федору. Но он либо не откликался, притворяясь спящим, либо отказывался под разными предлогами отворить дверь. Так прошло три дня.
Федор чувствовал себя слабым, разбитым и опустошенным. Однако же поборол гнетущую тоску, принялся за повседневные дела. Привел в порядок себя и комнату. Тщательно оделся. Долго сидел у раскрытого окна, смотря на деревья сада. Передумал заново — вероятно, в тысячный раз — всю свою жизнь. Пришел, как и всегда, к безотрадному выводу: жизнь не удалась, и не удалась в силу причин, лежащих за пределами его доброй воли. А ведь ему нужно было так немного, чтобы быть счастливым вполне! Что же именно?
Привычная с детства, сердцу милая, мирная и скромная обстановка. Родная почва, такая нежная, ласковая и питательная. Кружок близких друзей там, вокруг этого вечно манящего непритязательного и скромного театрального сарая. И его мечта юности, — всегда радостная и улыбающаяся, скрывающая все, уравнивающая все шероховатости, проводимая в жизнь легко и играючи, при общем сочувствии окружающих. Мечта плодотворная, не обманчивая, явно осязаемая, сулящая в конце жизненного пути полное удовлетворение и мирный покой с сознанием честно, в меру отпущенных сил, выполненного долга. Ничему из этих скромных желаний не дано было сбыться. Обстоятельства кинули его в условия, сразу погасившие все манящие огни. Эти условия убили в зародыше и его мечту, и питавшую ее идею.
Федор закрыл глаза и перенесся воображением на берег Волги в скромный, но бесконечно милый Ярославль. Там стоит его первый театральный сарай… Там он встретил женщину — свою неуловимую музу, — принесшую ему откровение любви и столько страданий, — страданий сладостных и очищающих, которые он будет вечно благословлять… И он, Федор Волков, хоть пешком, да доковыляет до родного Ярославля…