«Торжествующая Минерва»
В тот же день Федор подал царице прошение об увольнении его от театра. Подал через брата Григория, так как сам не хотел показываться во дворце. Он в последнее время вообще почти не выходил из своего отшельнического бельведера, разве только в сад, где на минутку встречался со своими друзьями.
Как-то рано утром, когда Федор сидел задумчиво в заглохшем уголке сада, где он любил проводить утренние часы, на повороте дорожки показалась Татьяна Михайловна.
— Вот вы куда забрались, дружок! Еле нашла, — сказала она просто, целуя его в голову.
— Да, я люблю это место.
Федор прильнул губами к ее обнаженной руке пониже локтя. Троепольская погладила его по волосам и села рядом.
— Ты очень страдаешь, мой друг? — спросила она после довольно долгого молчания.
— Нет… Все страдания — в прошлом. Я успокоился, — со вздохом сказал Федор.
— Такая нелепая смерть! И такая невознаградимая потеря! — в свою очередь вздохнула Татьяна Михайловна. — Мне также очень тяжело. Но что делать?..
— Да, делать нечего.
— Мне хотелось бы тебя утешить, но не знаю как…
— Спасибо, дорогая. С меня достаточно твоего молчаливого участия. На большее я не вправе рассчитывать.
Троепольская вздохнула.
— Что ты думаешь делать дальше? — спросила она, стараясь придать вопросу безразличную интонацию.
— Думаю поехать в Ярославль.
— Это хорошо… Наступило долгое, гнетущее молчание. Федор, запрокинув голову, смотрел куда-то поверх деревьев. Татьяна Михайловна концом зонтика чертила на песке какие-то фигуры. Было заметно, что она собирается с силами и не решается что-то высказать. Несколько раз кашлянула проглотила слюну, сказала тихо и наружно спокойно:
— Хочешь… я поеду с тобой? Покину Александра и поеду? Все равно…
Федор посмотрел на нее. Она нагнулась еще ниже, чтобы скрыть выступившие слезы.
— Я не в силах видеть… как ты мучишься, — сказала она.
Федор мягко взял ее за руку. Сказал взволнованно:
— Милый… бесценный друг мой… К чему послужит эта жертва? И что она может изменить? Вместо двоих несчастных будет трое. И только. Ни счастье, ни спокойствие подобной ценой не покупаются. Ты знаешь меня, я знаю тебя. Это не наш путь к счастью…
Татьяна Михайловна заплакала.
— Я не знаю, что делать, — сказала она. — Пока жива была Лена, она умела поддерживать в тебе бодрость.
— Не бодрость, нет, — покачал головой Федор. — Ей удавалось временно побороть во мне отвращение к окружающему. И я с этим как-то справлялся во имя моего чувства к тебе. Теперь это отвращение захлестнуло меня с головой. А бодрости во мне достаточно и сейчас. Но эта бодрость — какая-то беспокойная. В существующих условиях она может быть направлена не на творчество, не на созидание, а на разрушение. И только. А этого следует избежать. Лучше всего — попробовать переменить обстановку. Уеду в Ярославль, а там видно будет. И тебе, вот увидишь, будет спокойнее и легче… А так… я не могу поручиться за себя. Со смертью Елены меня некому больше сдерживать в должных границах.
— А я?
— Ты — нет. Ибо чувство наше безгранично. А это плохая опора для нас обоих.
— Пожалуй, ты прав… — сказала Троепольская после долгого молчания. — Пусть наше чувство будет тем, чем оно бывает по отношению к дорогим умершим… Благоговейным воспоминанием…
Она медленно поднялась со скамьи, крепко прижала голову Федора к своей груди, потом поцеловала его в лоб и в губы.
— Прости, мое счастье.
Быстро, не оглядываясь, пошла по дорожке. Федор еще долго сидел один, закинув голову назад и полузакрыв глаза.
Императрица послала за Волковым. Он отговорился нездоровьем и не пошел.
Вечером в комнату ворвался Сумароков, шумный и возбужденный. Еще с порога закричал:
— Государь многомилостивый, Федор Григорьевич, господин помещик, поздравляю!
— Что за шутки, Александр Петрович?
— Какие, батенька, шутки? Не шутки, а милость высочайшая! Ты получаешь крестьян!
— Каких крестьян? Зачем мне крестьяне?
— Чтобы управлять ими, властвовать. На что же иное годятся крестьяне?
— Бросьте, Александр Петрович, издеваться. Я с самим собой управиться не в силах, над собой не властен, а вы…
— Это дело иное! Мало ли таких, которые, не имея собственной души, распоряжаются многими чужими душами? И ничего, справляются! Справишься и ты. Я так и вижу тебя в героической театральной позе, с арапником в руках…