В соответствии с положенной в основу всего зрелища идеей торжества разума и просвещения, оно должно было носить наименование «Торжествующая Минерва».
Сверх ожидания, никаких существенных изменений в программе шествия и никаких значительных переделок и укорачивания написанных текстов почти не было предписано, хотя как программа в целом, так и все отдельные номера неукоснительно представлялись императрице и весьма внимательно ею просматривались. Сиверс, занятый другими делами, совсем не вмешивался в устройство маскарада, к несказанной радости Сумарокова.
Волков, несмотря на чрезмерное обилие работы, был бодр, весел и деятелен. Подготовка маскарада подвигалась быстро и вполне удовлетворительно. Сумароков и в особенности Троепольская радовались происшедшей в Федоре перемене. Императрица при каждом удобном случае старалась обласкать талантливого, умного и незаменимого организатора. Надеялась, что он возьмет свою отставку обратно и втайне прочила его в руководители театрального комитета, который она задумала создать как ведомственное учреждение.
Наконец, к концу января 1763 года, незадолго до масленицы, все было окончательно готово и проверено. Маскарадное шествие должно было проходить по всем главным улицам Москвы, начиная от Немецкой слободы, в течение трех дней — 30 января, 1 и 2 февраля, т. е. в четверг, субботу и воскресенье масленой недели.
Масленица подошла как-то незаметно. Федор Волков за тридцать четыре года своей жизни ни разу еще не замечал, чтобы время бежало с такой стремительной быстротой. Последние четыре месяца пролетели, казалось, молниеносно, не давая возможности уловить и осмыслить течение времени.
Федор посвежел, помолодел, испытывал необычайный прилив энергии. Дело спорилось. Неясные замыслы облекались в радующую, желательную форму. Мелкие препятствия побеждались легко, без затруднений. Тысячи участников, объединенные одной мыслью, вполне подготовленные и обученные, ждали только сигнала, чтобы в небывалом шествии яркой, фантастической вереницей двинуться по улицам древней столицы.
В четверг с утра стояла мягкая, ясная и солнечная погода. Чувствовалось приближение весенней оттепели. Волков радовался тому, что все складывается так благополучно, тем более, что до этого стояли крепкие морозы с пургой и метелицами.
Шествие открылось с утра, в назначенное время. Вся Москва высыпала на улицы. В воздухе стоял переливчатый шум, звон, музыка, пение. Нельзя было угадать, откуда начинался этот веселый вихрь звуков и где он кончался — стоголосое эхо крутилось по всей Москве. Фантастические колесницы, наполненные и окруженные столь же фантастическими фигурами, так не похожими одна на другую, двигались бесконечной вереницей. По обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке толпы любопытных стояли сплошной стеной, затрудняя движение, крича «ура» и сами от избытка веселья вмешиваясь в действие, пение и пляски. Им никто не препятствовал принимать участие в общем веселье.
Федор Волков и десяток его ближайших помощников, верхами на ярко разукрашенных конях, появлялись там и здесь, направляя шествие и обеспечивая стройность и порядок движения.
Волкову было жарко, он давно уже сбросил с себя верхнюю епанчу и разъезжал по улицам в одном кафтане.
Общее веселье окончилось только с наступлением темноты. В субботу вся программа была повторена при еще большем стечении народа. К этому дню захолодало, подул колючий северный ветерок, однако это никак не отразилось на выполнении программы. Волков даже не заметил перемены погоды. Как и в предыдущий раз, он целый день не слезал с коня и ни разу не вспомнил о верхнем платье.
Вечером, по окончании шествия, сидя у Троепольских вместе с Сумароковым и обсуждая события дня, Федор впервые почувствовал сильный озноб во всем теле. Сообщил об этом своим друзьям. Сумароков немедленно состряпал какую-то необычайную жгучую смесь из коньяка и других крепких напитков и почти силой принудил Федора проглотить довольно объемистый стакан этого «целебного средства».
Возвращаясь к себе домой, Федор с непривычки к хмельному чувствовал себя совсем пьяным и был весь в испарине.
Сумароков проводил его до дому, заставил хлебнуть еще чего-то из своей походной фляжки, уложил в постель, закутал двумя одеялами и парадной красной епанчой Федора.