Принадлежать к обществу было модным и считалось признаком хорошего тона.
Сейчас по широким коридорам и прилегающим залам виднелось много военных и статских, гуляющих с разряженными дамами.
Елена Павловна, по обыкновению овладевшая Волковым и водившая его по залам, посмеивалась.
— Я и не подозревала, что наша словесность делает такие успехи. Даже княгиня Куракина здесь. А ее «словесность» целиком совпадает со словесностью скотного двора. Вон та, раздутая водянкой и припадающая на обе ноги. Надеюсь, она явилась в тех туфлях, которыми хлещет своих горничных по щекам?
Почти все мужчины очень любезно раскланивались с Олсуфьевой. Некоторые дамы подозрительно косились на фрейлину и комедианта, украдкой шептались между собой. Олсуфьева шла с гордо закинутой головой, красивая и невозмутимая. Спросила Волкова:
— Вам, может быть, неловко ходить со мною?
— Помилуйте, Елена Павловна! Вы всегда прямо ошарашите вопросом.
— Я — жалеючи вас. Потому что, если бы вы были одни, вы избежали бы многих ядовитых взглядов. Впрочем, все они адресованы мне. Меня ведь наши дамы не очень-то любят. Особенно те, которые уже потеряли возможность грешить. Ну, а я — известная грешница в их глазах.
Секретари общества Свистунов и Херасков отправились разыскивать заведующего учебной частью корпуса подполковника фон-Загхейма. Необходимо было распорядиться вынести заседание из тесной библиотеки. В гимнастическом зале быстро установили предлинный стол, покрыли его зеленым сукном, обставили стульями. Впереди появились ряды легких мягких банкеток.
Зал начал наполняться посетителями.
Сумароков и оживленный Тредьяковский, обнявшись, прохаживались по залу, любовно улыбаясь друг другу.
— Почему не начинаешь, ангел мой? — приставал Тредьяковский. — Моя душа жаждет струй Кастальских!
— Михаилу Васильевича ждем. Главное слово за ним. А он вечно опаздывает.
— Нет, это ему не присуще. Говорят, будто он даже родиться поторопился.
— Також не к чести ему служит. Мог бы и подождать до лучших времен.
Внезапно раздалось на весь зал:
— Ку-ка-ре-ку!.. Ки-ки-ри-ки!..
Все удивленно обернулись. В дверях стоял невысокий, худой офицер с острым птичьим лицом. Закрыв глаза и закинув назад голову, он старательно кукарекал.
— А! Кочет Суворов прилетел! — обрадовался Сумароков.
— Александр Васильевич, еще! Погромче! — крикнул кто-то из заднего угла.
— Еще — рано. Пока только первые петухи. Придет время — возвещу и вторы, — серьезно заявил Суворов, здороваясь с окружающими.
— Вот кто опоздал родиться, — рассмеялся Тредьяковский. — Ему надлежало родиться на заре человечества. Петухи всегда на заре кричат.
Суворов заметил приятелей. Еще издали закричал:
— Здравия желаю, господа пииты! Како насилуете словесность российскую? Все еще невозбранно и безнаказанно? Пора бы и увенчание достойною злонравия лозою для вас ввести.
— За что такая немилость, Петушок? — смеясь, спросил Сумароков.
— Зачем — немилость? Милость! У тех венчают лаврами, а у оных лозою, понеже лавра и для щей недостача.
Суворов пожал руку Сумарокову:
— Здорово, Перваковский.
Протянул руку Тредьяковскому:
— Здорово, Тредьяковский. А что же не вижу среди вас Втораковского?
— Не Михаилу ли Васильевича подразумеваете? — спросил польщенный Сумароков.
— А кого же, как не его?
— Не спутал ли счет, господин Петух? — слегка обиженно спросил Василий Кириллович.
— Без ошибки, друже. Поелику ноне день пиитики трагической, Перваковским надлежит быть Расину российскому. Настанет день пиитики лиро-эпической, — Перваковским будет Михайло Ломоносов, а Александр Петрович токмо Втораковским.
— Коли же настанет время быть Перваковским мне грешному? — спросил Тредьяковский.
— Николи, — убежденно ответил Суворов. — Ты, Кирилыч, как Тредьяковским родился, так Тредьяковским и в гроб пойдешь. Закон судьбы, друже. Из своей шкуры не вылезешь.
— Не шибко утешен закон сей и для тебя, исходя из образа жизни петушиного, — сказал совсем разобиженный Василий Кириллович.
— А что же, я в индюки и не лезу. Петух так петух. Петух — птица клевая. Авось, во время оно и она свою службу сослужит.
Суворов с треском, похожим на выстрел, открыл огромную берестяную табакерку.
— Ублажайте, друзья, носы свои пиитические. С порохом.
Приятели принялись угощаться внушительными понюшками.
Тредьяковский морщил лоб, придумывая, чем бы отомстить Суворову за низведение его в ранг третьестепенного поэта. Обратил внимание на щедро смазанные чем-то жирным ботфорты Суворова, издававшие не особенно приятный запах. Долго принюхивался, косясь Суворову на ноги. Спросил, как бы не понимая в чем дело: