— Что за вонь такая мерзопакостная? Откудова? Как бы падалью какой смердит разлагающейся.
Суворов словно пропустил замечание приятеля мимо ушей. Любезно осведомился:
— Трагедия твоя, «Дейдамия» при тебе, Кирилыч?
— При мне. В кармане. А что?
— Так от нее и смердит. Залежалась дюже, заплесневела, — ответил Суворов, спокойно набивая свой нос табаком.
Тредьяковский побагровел. Он ожидал, что Суворов попросит его почитать из «Дейдамии» собранию, потому так поспешно и ответил. Его подмывало обругать площадными словами беззастенчивого чудака. Переборол свою злость. Решил, что подобный образ действий невыгоден. Рассмеялся, рассыпался мелкой дробью:
— Хе-хе-хе! Когтистый ты паренек, ангельчик мой… Остер коготок у петушка, а все — петушиный, а не орлиный. Обкусанной шпоркой заденет слегка, а чувствительную боль причинить не способен. Знаю я душку твою ангельскую, незлобивую. Знаю и не обижаюсь, милый Петушок.
— Душу знаешь — и шпоры знать не мешает, — кивнул головой Суворов.
— Злопыхательство, друже Петушок, а к оному я без внимания. Не оцененная современниками завистливыми, «Дейдамия» моя еще сослужит службу полезную потомству грядущему, — елейно промолвил Тредьяковский.
— Сие бесспорно, — охотно согласился Суворов, — понеже орудия кары будут потребны также и для потомства отдаленного.
Тредьяковский задыхался от злости и бессилия. Раскрыл было рот, чтобы выпустить наконец слова, давно висевшие на языке, но в это время к ним подошел князь Юсупов. Ругательства застряли в горле придворного пииты. Он расплылся в блаженную улыбку и низко поклонился сиятельному вельможе.
— Здорово, господа-сочинители. Бригадир, когда же начало? — обратился князь к Сумарокову. — Ты, али Перфильич, кто из вас главная дудка в сем концерте?
— Дуэт составляем, ваше сиятельство, да, кажись, не особо важный, — не задумываясь, ответил Сумароков. — Остановка за барабаном турецким, поелику барабан — основа всякой музыки. Ждем господина Ломоносова. Ему же ноне вступление надлежит с его барабаном — «Демофонтом».
— Так, может, ваш барабан еще шкуру свою ослабшую подтягивает? — рассмеялся Юсупов. — Семь лир одного барабана не ждут.
Тредьяковский захихикал, рассыпался горошком. Юсупов повернулся к нему:
— Не так ли, Василий Кирилыч, Пиндар ты наш василеостровский? Действует ноне лира твоя, на высокий штиль настроенная?
Тредьяковский таял от ласки вельможи. Низко кланялся, хихикал и бормотал:
— Как ваше сиятельство прикажете… Я завсегда во всеоружии…
— Какие приказы, братец? Я поэтами не командую! Они должны бряцать по собственному вдохновению.
— Я безмерно вдохновлен милостивыми словами вашего сиятельства, — промолвил, сгибаясь надвое, пиита.
— Вдохновлен? Я это заметил еще и до слов твоих. Но в меру, понеже пока на собственных ногах держишься, — рассмеялся Юсупов, отходя к столу.
Заседание открыли без Ломоносова.
Елагин кратко напомнил собравшимся о целях и задачах общества. Помянул о милостивом покровительстве двора и просвещенных вельмож. Сделал краткий обзор деятельности членов общества на благо российской словесности. Огласил довольно длинный список творений последнего времени, заслуживающих быть отмеченными.
— Наибольших успехов достигла поэзия драматическая, — заключил Елагин. — Пальма первенства в одной по праву должна принадлежать Александру Петровичу Сумарокову, сему нашему поистине господину Расину российскому.
Все дружно похлопали Сумарокову, который взволнованно раскланялся.
При перечислении заслуживающих внимания драматических произведений Елагин, вероятно по рассеянности, пропустил «Дейдамию», перейдя сразу к обзору поэзии лиро-эпической.
Тредьяковский, сидевший за столом далеко от Елагина, несколько раз привставал и кашлял, стараясь обратить на себя внимание председателя. Занятый докладом, Елагин не замечал беспокойства придворного пииты. Тогда Тредьяковский извлек из внутреннего кармана объемистую рукопись и постучал ею по столу.
— Ки-ки-ри-ки! — негромко пропел Суворов.
— Вы что, Александр Васильевич? — спросил его Елагин.
— Вторые петухи, — кивнул Суворов в сторону Тредьяковского.
Докладчик заметил, наконец, волнение поэта. В отчаянии схватился за голову, виновато улыбнулся и со вздохом сказал: