Федор пожал руку новому знакомому и направился к мольберту.
— Что у вас здесь?
— Так, мазня, — махнул рукой художник.
— Иванушка, родной, не позволяйте вы ему совать свой нос в нашу тайну! — воскликнула Олсуфьева, загораживая мольберт. — Незаконченный портрет — то же, что и неоконченная трагедия. А судьба всего незаконченного очень плачевна.
— Нет, уж на сей раз позвольте, — сказал Федор, направляясь за канделябром и мягко отстраняя Елену Павловну.
— Пусть, — сказал художник.
Федор долго, с канделябром в руке, рассматривал большое полотно. На нем была изображена Елена Павловна с легким лиловым покрывалом на голове. Лицо, слегка улыбающееся, выписано чрезвычайно тщательно. Глаза блестят, как живые. Светлые блики в зрачках посажены чуть-чуть неправильно; получается впечатление, будто глаза немного косят.
Федор вспомнил, что ведь и натура иногда как будто слегка косит. Улыбнулся своей наблюдательности.
— Вот уж он и смеется, — сказала Елена Павловна.
— Пусть, — упрямо промолвил художник.
— Я не смеюсь, а улыбаюсь от благоговейного умиления, — проговорил Федор. — Вы здесь похожи на мадонну.
— Как скучно! — вырвалось у Елены Павловны. Художник тоже улыбнулся, молча потирая руки. Елена Павловна схватила Федора за руку и принялась тушить свечи в канделябре. Она вдруг рассердилась:
— Благоговейное умиление совсем не входило в мои расчеты. Ну, какая я мадонна? Наоборот! Иванушка, что же это такое получается? Первый же человек, который подглядел наш секрет, ни слова не говоря, бац: «Мадонна!» Больше не буду позировать.
— Мы вас заставим, — рассмеялся Аргунов. — Ведь так?
— Заставим, — рассмеялся и Федор.
Когда уже сидели в столовой, пришел Сумароков, сердитый-пресердитый. Мрачно спросил разрешения снять парик, швырнул его на подоконник.
— Что с вами, бригадир? Обидел кто? — спросила Олсуфьева.
— Разругался со всеми в пух и прах! Сумасшедший дом! В Москву ехать, а с кем и с чем? Неизвестно. Ох! Затрут они нас с тобой, Федя. Повезут одних итальянцев да французов. Иди завтра, договаривайся с Рамбуром, он заведует всем этим содомом. Кричи, требуй, настаивай! Я больше не могу! Я драться буду!
Федор обещал отправиться на утро к маёру Рамбуру и обо всем договориться.
Ужинали вчетвером. Аргунов рассказывал — и очень смешно — о своем детстве, когда он был дворовым мальчишкой у тетушки Елены Павловны. Как пачкал углем и мелом все заборы, как воровал у ключницы синьку и фуксин, и как раскрашивал ими телят и поросят.
— Сначала думали — домовой шалит, а как дознались — порка! — смеялся он.
Сумароков, дружески обнимая художника за плечи, сказал:
— Теперь не выпорют, друг Иванушка. Руки коротки.
— Да уж теперь было бы неприлично. Дюже я подрос.
— Хотя, чорт их побери, мы уж в такое время живем! У нас и академиков чуть не порют, — прокартавил Сумароков.
— Из оных я сама бы кое-кого выпорола, — вставила Елена Павловна. — Бог сорок грехов простил бы.
— Я знаю, на кого вы намекаете, — сказал прищуриваясь, Александр Петрович.
— Ну, и держите про себя.
Волков покрутил головой. Аргунов засмеялся:
— Мадонна с розгой! Сие — по-русски. Есть мадонны со щегленком, с виноградом, с пальмовой ветвью и прочее. А мы свою с розгой изобразим. Что нам стоит? Мы — чудаки и самоучки.
Болтали много и весело. Федор совсем позабыл о своей недавней хандре.
Когда уходили, Елена Павловна шепнула Волкову:
— А ведь «мадонна»-то — для вас. В знак памяти. Только попрошу Иванушку сделать ее погрешнее, чтобы похоже было.
— Мне ее и поместить будет некуда, у меня божницы нет, — отшутился Федор.
Елена Павловна только погрозила ему пальцем.
Когда Федор, распростившись со спутниками, подходил к Головкинскому дому, была полночь. На Петровской крепости играли куранты.
На столе Федора ожидало письмо из Ярославля. Брат Иван сообщал ярославские новости. Особенно подробно описывал «народные представления», которые братья Канатчиковы «с робятами» отправляют в «волковском» театре.
Федор вздохнул, перечитал письмо еще раз и, совсем успокоенный, лег спать.
Часть третья