— А пристрелить его вы не могли?
В глазах немца стояло смятение.
— Да, да! Пристрелить! Как бешеную собаку! И тогда братские могилы, которые сейчас копают на окраине города ваши солдаты и мои похоронные команды, были бы гораздо меньше!
Комендант Грауденца молчал.
— Все ясно, — сказал Федюнинский. — Теперь вот что, господин генерал. Ваши саперы по вашим планам, под наблюдением наших офицеров должны произвести разминирование города и оборонительных сооружений в окрестностях. Это мое требование. Полковник Майер вам теперь не помешает. Он арестован и его допрашивают в разведотделе штаба армии. И учтите: если от заложенных вами мин пострадает хотя бы один солдат моей армии, господин генерал, отвечать будете лично вы! Вот тогда я с вас за все спрошу. За все и за всех. Вам понятно?
Фрике кивнул, но уходить не спешил.
— Что еще? — спросил Федюнинский.
— Позвольте обратиться к вам, господин генерал, не как военнопленный, а как генерал к генералу?
— Обращайтесь. Но я оставляю за собой право, отвечать или нет.
— Кто отдал приказ о переправе через Вислу по движущемуся льду?
— Приказ был отдан мной. Но лед еще не двигался. Река стояла.
— Да, но могла сдвинуться в любой момент.
На улице стояла теплая, совсем весенняя погода. По Висле шел лед.
— Мы успели. И я был уверен, что так мы сможем достигнуть полной внезапности удара.
— Это произошло. Внезапность… Да, внезапность… В том месте, где переправлялись ваши подразделения, находились только патрули. Только русские способны на такой риск.
В Грауденце тыловые и инженерные службы тут же по приказу командующего принялись наводить порядок. В городе проживало 30 тысяч человек. Треть из них — немцы, остальные — поляки. Заработали электростанция, водопровод. Начали действовать некоторые предприятия. Открылись магазины.
Армия снова поворачивала на север. Теперь на штабных картах главной точкой и средоточием планов всех штабов, усилий всех частей и соединений был Данциг.
Глава двадцать третья
Сорок пятый год. Данциг
«…Ускорить развязку на берлинском направлении».
По дороге на новый КП машина командующего догнала небольшой обоз. Тылы тоже меняли базу, подтягивались к войскам. Трофейные немецкие кони с подрезанными хвостами тащили высокие фургоны, туго обтянутые брезентом. Из фургонов доносился звонкий девичий смех.
Водитель притормозил. Из-за брезента то и дело высовывались девичьи головы в пестрых шляпках явно довоенного фасона.
— Это еще что такое? — удивился Федюнинский. — Бродячий театр или цыганский табор?
— Да нет, товарищ генерал, — задумчиво произнес шофер. — Обоз-то вроде нашей армии. Да и девчата наши, русские. Вон и солдат сидит на козлах. Видите, какой «папаша».
На передней повозке, как цыганский барон, важно восседал пожилой солдат с пышной бородой с проседью. Он лениво шевелил вожжами и улыбался. То ли своим мыслям, то ли чему-то радовался вместе с девчатами.
— А ну-ка останови и позови этого бородача, — сказал Федюнинский шоферу.
Солдат сразу преобразился, по-юношески живо соскочил с облучка, приложил ладонь к виску, доложил как мог.
— Банно-прачечный комбинат, говоришь?
— Так точно, товарищ генерал, банно-прачечный комбинат Второй ударной армии Второго Белорусского фронта!
Боец оказался ветераном. Воевал с сорок второго. Во 2-й ударной — от Ленинграда. Сам — деревенский, из-под Волхова. Два сына — на фронте. Дочки с матерью дома. Такие же вот, — и солдат кивнул на фургон.
Смех между тем утих. Девушки, разглядев генерала, перешептывались.
— Бороду-то давно носите? — спросил командарм солдата.
— А с Ленинграда и ношу. Зарок себе дал: победим окаянного, сразу и сыму свою бороду.
— Когда ж война кончится? — усмехнулся генерал.
— По моим солдатским приметам, — подмигнул генералу солдат, — окаянный дольше месяца не продержится.
Посмеялись. Закурили генеральских.
— А что же ваши девушки в таких нелепых нарядах?
Ездовой широко улыбнулся, по-отечески махнул рукой:
— Так ведь война-то помаленьку уже кончается, товарищ генерал. А девки — они девки и есть… Они ж как цветы, как подснежники после зимы! Увидели туфли да платья — сразу и выскочили из сапог да шинелей. Молодость!