Не достигнув своих целей в открытом бою, противник развернул энергичную агитационную работу. Позиции 24-го полка и весь плацдарм японские самолеты начали засыпать листовками на русском языке — видимо, постарались белогвардейцы в японском штабе. Федюнинский приказал наблюдателям определить основные цели и произвести несколько огневых налетов по командным пунктам, местам сосредоточения живой силы, по артиллерийским и минометным позициям и хозяйственным объектам. Язык силы японцы понимали хорошо и вскоре прекратили сбрасывать листовки.
Тогда неприятель решил применить другую тактику.
Однажды в штаб полка пришел старшина комендантской роты и доложил:
— Товарищ полковник, во время проверки постов в непосредственной близости от вашего командного пункта мною были обнаружены японцы в количестве двух штук. Одного я тут же заколол штыком, а другого взял живым.
— Где японец?
— Здесь.
— Ведите его.
Пригласили переводчика. Начали допрашивать. Оказалось, японцы объявили охоту на командира 24-го мотострелкового полка, оценив его голову в 100 тысяч рублей золотом. Твердую цену имели и головы других командиров РККА из состава частей и подразделений, противостоящих японским войскам на Халхин-Голе.
— Значит, за мою покусанную комарами голову — сто тысяч золотом! — Федюнинский невольно потрогал повязку на голове.
— Вот так, Иван Иванович, целое состояние, — заметил начальник штаба.
Все рассмеялись.
Посмеяться посмеялись, но охрану штаба и передового НП усилили.
В середине августа японцы снова начали атаковать в направлении переправы. Плацдарм на восточном берегу им был действительно как кость в горле.
Полк к тому времени сидел в окопах прочно. Артиллеристы и пулеметчики пристреляли все направления и без труда пресекали каждую новую попытку противника нарушить установившееся равновесие.
Потери в полку во время этих боев были невелики, в основном ранеными. Федюнинский о них не докладывал, считая, что незачем по мелочам беспокоить начальство. Тем более что многие легкораненые своих окопов не покидали.
В один из дней японцы стали проявлять особую активность. Утром предприняли первую атаку. Полк ее отбил. Потом последовала вторая — и ее отбили. Во время третьей атаки зазвонил телефон. Звонок был из штаба армейской группы. Федюнинский сразу узнал голос командующего.
— Что там у вас делается, товарищ Федюнинский? Почему ничего не докладываете? С соседних участков докладывают: Федюнинский ведет бой. Так и буду узнавать от соседей, что происходит у вас? — В голосе Жукова слышался металл.
— У нас, товарищ командующий, ничего особенного, — начал торопливо докладывать Федюнинский. — Идет бой. Отбиваем третью атаку. Справляемся. Помощи не надо. Поэтому и не звонил.
— Третью атаку… Отобьете?
— Отобьем, товарищ командующий. Сейчас накроем артиллерией, и они наверняка залягут. Залягут и начнут отползать к своим окопам.
— Хорошо. Действуйте по обстановке. — Голос Жукова стал заметно мягче. — Но знайте: хоть помощи и не требуется, докладывать нужно обязательно. Я должен знать, что у вас происходит.
— Свою ошибку понял. Впредь буду докладывать регулярно.
Отбили и третью атаку. А за ней последовала четвертая. Федюнинский на всякий случай тут же доложил командующему. Тот отреагировал:
— Четвертая атака… И — сколько? До двух батальонов? Серьезно. Удержишься?
— Удержусь, — ответил Федюнинский.
— Вот что. Думаю, японцы что-то задумали серьезное. Сейчас к вам приедет полковник Генерального штаба. Он оценит обстановку, поможет, если потребуется.
Полковник прибыл на бронемашине. Под обстрелом бронемашина подлетела к НП, и полковник буквально десантировался из кабины в окоп командира 24-го полка. Прибывший представился и сказал: