Они вышли на предпоследней остановке, я проводила их взглядом из окна и поехала дальше. Продумывая свой дальнейший путь. В ушах играла моя любимая музыка, глаза привычно закрыты. Кто то опустился со мной рядом. Я чуть подвинулась, прислонившись к окну. Стараюсь не мешать людям. Меня чуть толкнули под локоть. Я еще сильней вжалась в кресло. Человек, видимо, ищет деньги в карманах, вот и крутится, подумалось мне привычно. И снова меня под локоть пихнули, я разлепила глаза и посмотрела на своего соседа. Тут мое сердце запрыгало от радости.
Он был высокий, узкое, тонкое лицо, серые умные глаза, впалые щеки, тронутые пробивающейся светло-рыжей щетиной, тонкие губы и редкая, не знавшая бритвы бородка. Его уши тоже были заткнуты наушниками, в руках у него был горшочек с маленьким, только пробивающимся цветком. А самое главное, в его груди цвела нежно-розовой розой любовь. Настоящая, искренняя, верная. Вот это удачный день.
Автобус дернулся и остановился на конечной остановке. Он неуклюже встал, переложил горшочек из одной руки в другую и двинулся к выходу. Я за ним. Он шел совершенно не обращая внимания ни на кого. И было видно, что очень сильно торопится домой. Дошел до одного из этих ужасных высоких, узких панельных коробок, называемых людьми - домами. И скрылся в подъезде. Я за ним не могу последовать и поэтому приняла свой истинный облик и стала медленно, прислушиваясь к своим ощущениям, вглядываться в окна. Он оказалось занимал малюсенькую квартирку прямо под крышей, что меня вполне устраивало. Вручение горшка и приветствие с молоденькой, тоненькой, светленькой с коротенькой стрижечкой девушкой я конечно же пропустила. Но увидев, ее распустившийся бутон в груди я облегченно вздохнула.
Хуже глупой, пустой влюбленности только одно - неразделенная любовь или безответная. Кривая, грустная, жалкая и чаще всего злая. Бр-р-р от нее жуткое послевкусие и тянущая, ноющая головная боль минимум на неделю.
Я устроилась на подоконнике, на нем с той стороны уже стоял миленький горшочек с цветочком, и наблюдала, как они вместе, в красивом, ритмичном, выверенными движениями танце, на тесной кухоньке, слаженно готовили простой совместный ужин. Она, проходя мимо ополоснуть под краном помидор, нежно потерлась щекой о его загорелое плечо. Он, принимая яркий, влажный овощ из ее рук, крепко к ней прижался и коснулся губами кончика ее носа. Она стояла у плиты и помешивала еду в скворчащей сковородке, он, помыв доску и нож, подошел к ней, обнял и они медленно покачивались. Это было красиво. У меня слезы застилали глаза.
Я услышала, как кто то завозился под крышей и поспешила подняться выше. Там голубь укладывался на ночлег. Очень удобно, прямо над их окном. Он клювом немного раскрошил потрескавшуюся щелочку и для меня получилась прекрасная комнатка. Живший в углу паучок быстренько сплел для меня гамак и вместительную сумочку. Прихватив ее, я петляя и путая след, вернулась в свое постоянное обиталище - в заброшенное дупло старого дуба растущего в небольшом парке. В сумочку уместились два листочка, служившие мне кроватью, амулет с последними капельками и пустой, покрывшийся пылью, запасной амулет, который за ненадобностью я прятала под листиками. И снова пустилась в обратный путь, стараясь вилять и сбивать со следа.
Когда я вернулась, первым делом обустроилась в своей комнатке: постелила на пол листики и аккуратно уложила драгоценную фляжку с ценными последними каплями, рядом лег уже заряженный амулет. Пустой взяла с собой. В груди недоверчиво екнуло. Тихонько спустилась на уже ставший родным подоконник. Форточка окна рядом была приоткрыта и я, осмелев, уселась на раму. Ветер развевал мои золотистые локоны, парочка сидела на полу, на импровизированном диванчике из матрасов и смотрела старенький телевизор. Мой амулет наполнялся искрящейся силой, она была как прозрачная, студёная, ключевая вода горного ручья, бегущего по округлым, цветным камушкам, отражающая молодые, весенние, золотые лучи утреннего солнца, переливаясь всеми цветами радуги, неся в себе запах скоро тающего снега, первых белых цветов и горячий аромат бликующих зайчиков. Голова шла кругом от счастья. А потом, он до поздна, весь вымазавшийся в краске, крепко спал обнимая, давно уснувшую на матрасе, девушку. На столе, в настольном мольберте, сохла картина.