Свиридов кашлянул.
— Так что же, там лесбиянки и геи пасутся?
— А там все, что ни есть отребья в городе, все туда тянется. А попадают только те, у кого бабеус "гринами" кучнее в лопатнике, — грубо ответила Саша. — Думаю, что Мику надо тралить именно в "Скарабее": он всегда там отвязывается… Коз-зел…
Неожиданно Владимир почувствовал, как к его горлу тугими клубами подкатывает тошнота.
— Ладно, завтра поговорим, — сказал он Саше. — Давай спать, сколько можно.
И он, побуждаемый каким-то непонятным злобным импульсом, демонстративно повернулся к Александре спиной и глубоко вздохнул.
— У вас, наверно, это семейное, — через две секунды услышал он над ухом сухой злобный шепот.
— Что именно? — так же шепотом ответил Владимир.
— Даже не знаю, как назвать… Одна моя подруга таких мужиков именует "хам и отвратительный тип".
— Это у нее, надо полагать, означает высшую степень мужской обаятельности.
— Я же говорила, что это у вас семейное.
Твой братец Илья то же самое говорил.
— Это потому, что он почти так же обаятелен и неотразим, как и я, — иронично ухмыляясь в стену, сказал Владимир.
— Что это за манера — говорить с девушкой, повернувшись к ней спиной и уставив свою задницу едва ли не в лицо? — агрессивно выпалила Саша и рванула Владимира за плечо с такой силой, что Свиридова развернуло на сто восемьдесят градусов почти без его непосредственного участия.
Владимир, обнажив тесно посаженные белоснежные зубы в наглой улыбке и, почти коснувшись ее лица своими губами, спросил:
— А ты как… спала с моим братом?
Саша даже не шевельнулась, а ее длинные ресницы модели не дрогнули. Только красивый чувственный рот искривился в усмешке, когда она без промедления ответила:
— Даже мысли не было. Хотя он, конечно, красивый. У нас там девчонки по нему сохнут, как баклешки на веревочке.
— Кто-кто?
— Баклешки. Рыбки такие маленькие.
— Значит, со мной у тебя тоже не было такой мысли?
Владимир почувствовал, как напряглось тело Саши и перехватило ее дыхание, когда до нее дошло, что он сказал.
— Почему ты так решил?
— Потому что совсем недавно ты говорила, что Илья похож на меня. Только помельче и понежнее, — по памяти процитировал он.
— Вот именно. Он нежный и мягкий. Безобидный. А мне нравится, когда мужчина пугает меня… когда от него бросает в дрожь. Мне нравятся опасные мужчины, от которых не знаешь, что ждать. Непредсказуемые…
— Такие, как я? — ничуть не изменившимся голосом спросил Владимир.
— Такие, как ты, — в точности скопировав его недавнюю наглую усмешку, ответила она. — А что, ты против?
— Нет.
С этими словами Свиридов притянул к себе Сашу и в полном соответствии с самыми банальными канонами развития жанра коснулся губами сначала ее шеи, потом подбородка, а потом и полуоткрытых губ… Этого оказалось достаточно, чтобы она прерывисто вздохнула, выгнулась в его руках и буквально набросилась на разнесчастного Владимира, который не спал уже целые сутки.
А с женщинами — аж двое суток…
Отец Велимир, угробивший на прелюбодейской почве свиридовский почти новый "БМВ", несомненно, счел бы подобное воздержание небогоугодным и даже святотатственным.
А Владимир — надо отдать ему должное — в особо пикантных и перспективных эпизодах своей жизни умел не быть святотатцем.
…Когда стиснувшее жаркими кольцами животной, разрывающей тело страсти безумие схлынуло, как одумавшийся прилив, поднявший и перемолотивший отбойным молотком своих волн половину тихой пристани, Владимир окинул взглядом обнаженное влажное тело Александры, уже позолоченное первыми лучами восходящего осеннего солнца, и сказал:
— Ну что ж… это было великолепно, как говорится в рекламе.
— Особенно если эта парочка заклятых друзей в соседней комнате не проснулась, — хриплым шепотом ответила Саша, которая все еще не могла перевести дыхание.
— Я знал, что с тобой будет хорошо. Когда увидел, как ты вела себя там, в доме Крота…
— Отставить! — с хорошо наигранной свирепостью бросила Александра. — Ты тоже был… хорош. Так и инвалидом оставить недолго.
— Инвалидкой, — поправил Владимир. — Сама хотела.
— Ух как хотела, — певуче растягивая гласные, сказала она, и Владимир вновь увидел в ее глазах желание…
***
Свиридов проснулся от чьего-то пристального взгляда, буквально прожигающего его спину. Нет, в этом взгляде не было ни злобы, ни опасного, ядовитого любопытства. Повернувшись, Владимир увидел застывшие, широко распахнутые глаза Бучи, преисполненные такого вселенского изумления и глухой досады, что едва сдержал усмешку.